— Думал все, надо ли набить морду этому придурку, или погодить. Жалко, что не набил сразу.
— Э-э, Стасик, ради Бога, не надо, — сокрушенно качаю головой, но сей порыв приятен неимоверно, — Андрей же здесь ни при чем вообще.
— Расскажи мне. Точно чего-то напел в свое время на ухо твоему мужу. Знаю таких.
— Может, и напел, — рюмка покачивается в моей руке. Еще чуть-чуть, и я разолью содержимое. — Но только Колька дураком никогда не был, чтобы слушать кого-то. Даже лучших друзей. Сам все решил, думаю. Оказалось, что дети ему были дороже, чем я. Вот и все. Видишь, как Катька рожает. Меньше чем за пять лет — троих. Каково, а? Уметь надо… — подношу рюмку к губам, как Стас крепко хватает мою руку и сжимает так крепко, что я чуть рюмку не роняю на пол.
— Бухать хорош. Поставь на место, — и сам пригибает мою руку к столу; я оказываюсь и без графинчика, и без рюмки. Стас отодвигает их поближе к себе и смотрит Цербером: попробуй, возьми. Увы, я не из таких смелых.
— Муж твой бывший — дрянь, — говорит через несколько минут Стас. До этого он сидел неподвижно, и я даже протрезвела от страха — а ну он сейчас что выкинет? Он этих молчунов что угодно ожидать можно. — Последняя дрянь. Значит, взял и оставил тебя одну с таким…
— Не суди его, — пожимаю плечами, — никто не знает, какую ношу поднимет. Видишь, испугался, наверное, что если у меня такое один раз случилось, случится и еще. Гарантий от повтора нет. Так что, в какой-то мере я его понимаю…
— Я не понимаю. Так не бросают.
— А как бросают, Стасик, расскажи, а? — срываюсь с цепи. Не, пить мне противопоказано категорически. — Да, ужасно больно, когда тебя утешают в больнице, мол, еще разик попробуете с мужем через год, а муж уходит от тебя в день твоей выписки. Рушится все. Весь твой мир. Все, что было любимо и дорого. Если бы он развелся со мной через месяц, то было бы в какой-то мере гуманнее, как думаешь? Хотя — не знаю. А как надо было меня бросить?
— Нельзя бросать в такой ситуации.
— Да что ты говоришь? А есть определенный устав, когда можно и когда нельзя? А, черт, — мое агрессивные эмоции заканчиваются, и остается лишь усталость и опустошенность. И кому я это все рассказываю? Успешному Стасу, который сам из таких нуворишей, как и мой муж. Нашла себе публику для жалости.
— Извини, — Стас рукой проводит по своему светлому ежику волос. Он так делает иногда, когда бывает растерян, — я как-то…знаешь, не ожидал такого. Это подло…
— А как я не ожидала в свое время, — мрачно сообщаю я. Не узнаю Стаса. Впервые он не кажется мне высокомерным. Все-таки сердечко имеется, и какие-то понятия о нравственности присутствуют. Радостно, конечно. До этого все казалось, что я влюбилась — давайте на чистоту уже, чего растекаться мыслью по древу — влюбилась в холодного и бездушного человека, отягощенного лишь своими закидонами и армейской моралью. А сейчас передо мной сидит мало не восемнадцатилетний юнец с блуждающим взглядом. И что же у вас там происходит в подкорочке? — Ну да ладно, Стас. Прошло много времени. Все быльем заросло.
— Да брось ты. Ничего не зарастает. Знаю…по себе.
Киваю и подвигаю к себе рюмку, которую отобрал минуту назад Стас. Кто как, а мы грустить не собираемся.
— Говорят, Время смягчает. Никогда не смягчает, нет. Страданье, как сухожилие, крепнет с тяжестью лет. Время — лишь Проба горя, нет снадобья бесполезней, но если оно исцелило — не было, значит, болезни, — декламирую негромко и насмешливо смотрю, как расширяются от изумления глаза Стаса. Понятно, парень никогда не слышал такого. А мы сейчас устроим чтение классики. Хоть русской, хоть зарубежной — не вопрос. Сопроводив сим тостом вторую свою рюмку, выпиваю ее в одну секунду. Смотри-ка, легче пошла. Закусываю огурчиком и фыркаю на Стаса:
— Окстись, генерал, не смотри так. Это всего лишь Эмили Дикинсон, знаменитейшая американская поэтесса. Тоже, кстати, жизнь ее не сложилась счастливо. Так и прожила всю жизнь одна и умерла нестарой. Так что кому-кому, а ей было о-очень известно, что такое чувство душевной боли. Счастлив тот, кто не испытывал этого, или испытал лишь самую малость. А когда купаешься в этом… Н-да. «Только размер потери делает смертного равным Богу».
— А это кто сказал?
— Бродский. Иосиф Александрович. Уже русский поэт.
— Кажется, пить тебе на сегодня хватит.
— Может быть, — отставляю рюмку прочь, — ваш-то избалованный народ не любит, когда женщины умничают. А, Стас? Легче же с милыми девушками, правда? И чтоб ума поменьше, а красоты — побольше. Или с теми, кто молчать умеет, и молчит в нужное время и в нужном месте. А я вот не умела тогда, да и сейчас с этим не очень. Говорила, что думала. Что не одобряю методов Андрея, что против, когда наживаются на ком-то и воруют. Ты думаешь, почему он меня не любит? Вот поэтому-то. Правда глаза колет. И он мне сейчас тоже глаза-то того…поколол. Что мой муж живет хорошо, я не сомневаюсь и никогда не сомневалась. У него это замечательно получается…
