Кроме общего состояния, среди того, что было на сцене, на меня угнетающе действовали закулисная атмосфера и настроение декораций последнего действия. Дело в том, что мы, актеры, видим не только лицевую, но и обратную сторону каждой декорации, ее изнанку. Она имеет свои контуры, свою планировку, построение, весьма часто живописные и чрезвычайно неожиданные. Закулисное освещение разбрасывает во все стороны по причудливым углам световые пятна, которые еще сильнее выделяют тени. Все вместе и создает своеобразную закулисную атмосферу в каждом акте пьесы. В связи с выходом на сцену закулисное настроение каждого акта действует на артиста. Как на грех, изнанка декорации последнего акта, который мы тогда играли, напоминала мне о тяжелых минутах моей артистической жизни. В свое время при постановке пьесы последний акт мне не давался; я намучился с ним. Больше всего нервов и даже слез я оставил в великолепно обставленном коридоре, откуда выходил. Один вид его навевал на меня тяжелые воспоминания и вызывал актерскую тревогу. Стены и вещи заговорили мне о прошлом.
«Еще не хватало забыть слова!», – подумал я и испугался своей мысли. Страшно оказаться несостоятельным в самом элементарном требовании актерской профессии. В этот момент я вспомнил и ощутил состояние беспомощности актера, потерявшего текст роли. За последние годы я отвык от такого состояния и поспешил проверить себя, мысленно начав говорить слова предстоящей сцены. К счастью, слова сами ложились на язык, и это успокаивало до тех пор, пока одно слово вдруг не выпало и бесконечная нить последующих слов не оборвалась. Я искал в памяти утерянное слово, но от него осталось лишь ощущение ритма его произнесения. Я старался заменить слово другим – однозвучащим, но, чтобы найти его, необходимо было вспомнить всю мысль в целом, а я забыл ее. Я хотел вернуться к тексту – выше, чтобы захватить мысль с ее корня, – но оказалось, что забыл и самую мысль. Я стал вспоминать содержание всей сцены, чтобы таким образом добраться до мысли, но не смог сосредоточиться и почувствовал себя растворенным в пространстве, не в силах собрать себя. Я бросился к помощнику режиссера и упросил его одолжить мне экземпляр, по которому он вел спектакль и выпускал артистов. Он было дал мне его, но едва я открыл страницу, как он выхватил у меня книгу и почти насильно вытолкнул меня на сцену, где произошла заминка благодаря запоздалому выходу. Сознание образовавшейся дыры в словесном тексте роли пугало меня и настораживало мое внимание. Я усиленно следил за своим языком и произношением и тем, конечно, мешал ему.
Обыкновенно благодаря набившейся привычке я сразу точно выплевывал всю фразу: произносил одним взмахом, нередко захватывая по соседству и часть другой фразы, – но на этот раз, боясь за текст, точно отгрызал каждое слово отдельно и, прежде чем сказать, цензуровал. Все спуталось: механическая привычка была нарушена, а прежняя верная линия творческого чувства забыта. У меня не осталось никаких основ, на которые я мог бы опираться. Казалось, что какой-то посторонний наблюдатель спрятался внутри меня и придирчиво следит за каждой оговоркой.
Нельзя есть, когда смотрят в рот. Нельзя играть на бильярде, когда говорят под руку. Нельзя произносить заученные слова роли, когда навязчивая мысль придирается, а внутренний голос не переставая шепчет: «Смотри, берегись, сейчас оговоришься! Вот забыл». И действительно: в голове уже появилось роковое белое пятно, и капли пота уже смочили шею и лоб, – но, к счастью, язык по привычной инерции перескочил через препятствие и понесся дальше, далеко впереди осознания и чувства, которые издали со страхом следили за храбрецом, еще не сознавшим опасности.
«Смотри, осторожнее, берегись, не споткнись!» – кричали ему издали испуганные мысль и чувство.
