Работа над ролью полностью

– Я видел моего милого Сашу Ленского, – опять запел свои воспоминания старый режиссер. – Превосходно играл! Превосходно!

– И он по-настоящему передавал все дорогие Грибоедову мысли, идеи, оттенки и, главное, чувства? – скептически вопросил все тот же студент.

– А кто знает, какие мысли, идеи и чувства ему были дороги? – попытался старый режиссер навести спор на главную тему.

– Как «кто знает». Разве ты не умеешь читать между строками?

– Нет.

– Так я тебе прочту.

– Прочти.

– Ну, попробую… любовь к России.

– Все Чацкие любят Россию и громят ее врагов, да еще как! – поддразнил старый режиссер.

– Разве любовь только в этом и состоит, чтобы громить других?

– По-моему, да. А по-твоему, в чем? – спросил старый режиссер, прикинувшись простачком.

– В заботе, в страдании о дикости и неустройстве отечества, – подсказал кто-то.

– Понимаю, – согласился Бывалов. – А еще?

– В желании образумить тех, кто мешает прогрессу, убедить их в ошибках, сделать лучше, – дополнила одна из молодых сотрудниц.

– Тоже понимаю, голубоглазая блондинка, – поощрил режиссер.

– Вот в этом-то и закорючка, – сказал мой любимец. – Все Чацкие орут, грызут землю, рвут страсть в клочки, но они не любят Россию. Ты не ори, а люби, вот тогда я поверю, что ты Александр Грибоедов или Александр Чацкий.

– Чего же вы еще требуете от моего друга Саши Чацкого? – стал допытываться режиссер.

Все прекрасно понимали его маневр, но притворялись непонимающими и помогали поставить беседу на правильные рельсы.

Я должен был уйти до конца беседы…

Меня позвали в комнату правления.

– На какой же срок вы просите отпустить вас? – обратился ко мне с мертвым лицом и сонной интонацией председатель Рублев.

– Пока до конца сезона.

– До конца сезона… вот как-с.

– Ах, тезка, тезка! Красавец! Не ожидал! Мы вас так любим, а вы… – воскликнул присутствовавший при нашей беседе старый актер.

– Валерий Осипович! – остановил его председатель.

– Извиняюсь.

– Какие мотивы побуждают вас обращаться с просьбой об отпуске в самый разгар сезона? – спросил председатель.

– Мотивы?.. Несчастье, катастрофа! – ответил я с дрожью в голосе. – Я сломал ногу, упал в люк, и у меня сделалось сотрясение мозга; подхватил тиф со всевозможными осложнениями!

– Вот как-с, понимаю-с! Однако вы ходите и, слава богу, бодры, полны сил, – сонно улыбнулся председатель.

– Я хожу ногами, но моя душа замерла на месте. Поймите!.. Моя душа получила ужасное сотрясение. У меня душевный тиф с сорокаградусной температурой! Неужели вся важность болезни и катастрофы в том, что глаз видит поломы и физические страдания? Но душевные страдания, болезнь и катастрофа во сто раз опаснее и хуже, особенно для нас, артистов, которые играют на сцене не ногами, а душой. Будь у меня сломана нога, меня вынесли бы на сцену на носилках, и я мог бы говорить. Но с больной и потрясенной душой я не могу выходить и играть на сцене.

– Тезка! Тезка! Родной! Радость наша! – взвыл Валерий Осипович и, оглядываясь на сидевшего невдалеке режиссера Бывалова, приемы которого копировал Валерий Осипович, воскликнул: – А как же Лизавета Николаевна?

– Я призываю… – бесстрастно замямлил председатель, обращаясь к нему.

– Извиняюсь, извиняюсь, – галантно поклонился Валерий Осипович, важно откинувшись на спинку стула и закатив глаза.

– Вы поймите, – снова начал я, обращаясь к председателю, – дело не в том, что я не хочу играть. Напротив, я бы очень хотел. Мне ведь нелегко переживать то, что я переживаю, и просить то, что прошу. Дело не в том, что я не хочу играть – я не могу: не могу нравственно, духовно. Если бы не мог физически, то и разговоров бы не было. Я прислал бы вам короткую записку: сломал, мол, себе ногу, полгода играть не смогу, – но беда в том, что я внутренне, духовно, невидимо не могу, и раз невидимо, то и неубедительно, и никто не верит. Вот ведь что ужасно!

– По части невидимых мотивов я как человек практики не большой знаток. По этому делу следует обратиться к специалисту.

– Ваше мнение? – спросил председатель у заведующего труппой М. – Что вы скажете об отпуске артиста Фантасова?

– Валерий Николаевич слишком большая фигура в нашем театре, чтобы его болезнь могла пройти без серьезных последствий для дела, – польстил он мне. И эта лесть, покаюсь, не была мне неприятна, но не помешала воспользоваться случаем, чтобы свести некоторые старые актерские счеты.

– Вероятно, поэтому вы и назначаете меня дублировать Игралову, когда ему неугодно себя беспокоить для неинтересных ролей, – упрекнул я его.

– Дублеров назначаю не я, а режиссер, – ощетинился М.

– Я призываю вас… – тихо промямлил председатель, не отрываясь от бумаги, которую читал. – Итак, что вы предлагаете? – повторил он свой вопрос.

– Нам ничего не остается, как в спешном порядке заменить Валерия Николаевича во всех ролях. Это очень большая работа, так как он несет сейчас на своих плечах весь репертуар. На ближайшей же неделе, пока будут происходить репетиции, придется возобновлять – также в спешном порядке – все пьесы с Играловым.

– Они не сделают сборов, так как слишком заиграны, – заметил кто-то.