– Нет. Вы говорите совсем другое. Вы ждете случайного переживания и вдохновения. Оно бывает, но двадцать девятого февраля, а в остальные дни надо уметь естественно вызывать переживание, каждый раз и при каждом повторении творчества. Вот для этого-то и нужна внутренняя техника. Сперва техника, а потом переживание, а не наоборот, как у вас. Техника – для переживания, а не переживание – для техники. Когда роль пережита, девяносто девять сотых творчества уже сделано; довольно одной сотой, чтобы выявить пережитое.
Но вначале, когда еще нет пережитого, надо девяносто девять сотых техники и лишь одну сотую переживания.
– В таком случае я не гожусь ни в солдаты, ни в артисты. И тем более мне надо уходить.
Честное слово, я шел с самыми лучшими намерениями, чтобы остаться, согласиться на все, не только на старые роли, но и на Чацкого, но потому ли, что я не выношу Творцова в таком состоянии, или потому что не терплю, когда меня ругают, во мне что-то закаменело. Вероятно, это упрямство, которое стоит колом в душе, как одеревеневший сосуд у склеротика. Может быть, это от актерского самолюбия, следы сильной артистической избалованности, самовлюбленности?..
Но и Творцов упрям в своей ненависти к актеру-дилетанту в дурном смысле слова. Раз попав на линию борьбы с ним, он неумолим, настойчив и жесток.
Нашла коса на камень, и наша встреча не сулила ничего доброго. Я это чувствовал, но что-то внутри подталкивало и обостряло нашу обоюдную непримиримость. В таком состоянии можно наговорить друг другу таких вещей, о которых будешь сожалеть месяцы. В таком состоянии надо просто разойтись.
Но расходиться не хочется. А хочется дразнить свое недоброе чувство, излить побольше желчи – это облегчает.
Творцов приоткрыл дверь уборной, позвал сторожа и приказал ему никого не принимать. Потом он запер дверь на ключ, подошел ко мне сзади, обнял, поцеловал меня в затылок и сказал:
– Не скрывайте от меня ваших слез, плачьте вволю.
И я, конечно, заплакал. Потом мы крепко обнялись, причем я ему смочил щеку своими слезами, и он их не вытер.
Я уверен, что, если бы его спросили, почему он так поступил, то он ответил бы: «Эти слезы – особенные, чистые, святые, артистические!»
Творцов посадил меня свое кресло, а сам сел рядом на стул и принялся терпеливо ждать, пока я оправлюсь и начну говорить. Я рассказал ему о том, как всегда имел успех, как радовался каждому выступлению, постепенно дошел до вчерашнего кошмарного спектакля, который стал последним в моей артистической карьере, так как, не находя сил подвергать себя новым пыткам, я решил навсегда оставить сцену.
Творцов слушал меня так, как умел только он один.
– Ну, слава богу, кризис наступил. Теперь все пойдет прекрасно, – заключил он мою исповедь.
Признаюсь, я не ожидал такого результата моей исповеди и удивленно смотрел на Творцова.
– Вы удивлены? – продолжил он, нежно глядя на меня. – Я вам объясню, чему радуюсь. Видите ли, в чем дело: прежде, когда вы имели успех у мамаш и тетушек, у гимназистов, у женщин и, наконец, у самого себя, вы были простым любителем, который забавлялся искусством. Потом, поступив в театр и встретившись с профессиональными трудностями нашего дела, вы ловко применились к ним и выработали себе для облегчения актерского дела сценические приемы игры и благодаря этому добились максимума актерского успеха при затрате минимума творческих сил. И тогда вы продолжали нравиться психопаткам и себе самому. Вчера, наконец, искусство дало вам жестокий урок. Оно мстительно и не прощает. Теперь вы поняли, что искусством нельзя забавляться, нельзя и эксплуатировать его; ему нужно только молиться и приносить жертвы. Вот этому искусству вы и начнете теперь учиться. Наступает новый период вашей артистической жизни. Вы превращаетесь в истинного артиста с серьезными, а не любительскими, запросами к себе. Вы будете
– Что же я должен теперь делать? – спросил я.
– Вот что, дружочек, – подхватил он мое обращение. – Прежде всего я буду хлопотать о том, чтобы вам был дан отпуск, но не для отдыха, а, напротив, для усиленной работы. Вы будете работать, с одной стороны, на репетициях «Горя от ума», где вам придется пробовать Чацкого (сердце у меня екнуло), а с другой стороны – в школе, под моим непосредственным руководством. Там я как раз только что начал читать весь курс сначала – всего две лекции прочел. Чтобы догнать, я их повторю вам как-нибудь с глазу на глаз. Хотите сегодня вечером?
Конечно, я согласился.
