Работа над ролью полностью

– Это делается не для сборов, – пояснил заведующий труппой, – а для того, чтобы не закрывать театр. Будь налицо Волин, можно было бы возобновить его пьесы. Но он еще не вернулся из отпуска, и наше положение безвыходно.

– Как видите, моя судьба зависит не от специалиста, а от вас, человека практики, – обратился я к председателю, теряя терпение.

– Понимаю-с, – пробормотал председатель, – пусть практика и отвечает за меня. Каково положение счетов? – обратился он к главному бухгалтеру.

– На двадцать восьмое расходов пятьсот одна тысяча двести семьдесят рублей, приход триста восемь тысяч двести семьдесят четыре, итого минус сто девяносто два девятьсот девяносто шесть.

– Долг на мне? – спросил председатель.

– Вся сумма аванса забрана, и даже с излишком.

– Забрана… – повторил председатель, – вот как-с, понимаю-с… Другие ресурсы театра?

– Какие же ресурсы? Председатель – вот наш единственный ресурс.

– Обо мне пока нужно забыть.

– Тезка! Тезка! Финально скажу, – взволновался Валерий Осипович…

– Я призываю…

– Извиняюсь!

– Роль Генриха я предлагаю передать Игралову, – распорядился М. – Ему же отдать и роль Ростанева.

– Что?.. Ростанев – Игралов?! Откуда же он возьмет нерв для роли? Темперамент, ритм, добродушие, детскость, весь образ? Лучше совсем снять пьесу с репертуара, чем ее калечить.

– Конечно, лучше бы совсем снять с репертуара, – искренне согласился М., – да нельзя…

Как? Игралов, этот красивый самовлюбленный холодный резонер, техник, представляльщик, и вдруг – наивный ребенок, правдолюбец Ростанев! В тех местах, где он, не помня себя, бешено мчится к правде, Игралов будет кокетничать, позировать, показывать не самую роль, а себя в роли. Но больше всего обидно мне то, что я должен хладнокровно смотреть, как распоряжаются моими собственными созданиями, в которых течет моя кровь, бьется мой пульс, живет мой дух. У матери отнимают ее собственного ребенка и тут же на глазах отдают сопернице, которая не умеет, не будет и не может любить ее дитя.

Это насилие приводило меня в бешенство.

– Вы уже ревнуете? – поймал меня Д., давно уже следивший за мной.

– Нет. Я не ревную, а глубоко оскорблен отношением театра ко мне.

– Каким же отношением? – уточнил он спокойно.

– Как «каким»! Берут мои роли и на глазах у меня делят их между собой.

– Да, они с удивительной готовностью торопятся исполнить ваше желание.

– Мое? – воскликнул я в недоумении.

– А чье же? Разве не вы попросили отпустить вас на весь сезон? А чтобы это стало возможным, надо предварительно заменить вас во всех ролях.

Я осекся.

– Как вы думаете, весело им портить ансамбль лучших пьес репертуара и брать на себя скучнейшую работу по спешной замене главного исполнителя? Шутка сказать: перерепетировать шесть старых, набивших оскомину пьес.

– Как глупо! – признал я. – Я единственный виновник всего происшедшего и своих собственных теперешних волнений, и я же обвиняю других, ни в чем не повинных.

– Беда, когда заведутся дублеры! – продолжил гипнотизировать меня Д. – А если триблеры, то еще хуже! Я слышал одним ухом, что режиссеры находят необходимым на роль Генриха вводить сразу двух исполнителей.

– Двух? – переспросил я с тоской.

– Да, – подтвердил Д., – иначе Игралову придется выступать ежедневно.

– Ежедневно? – переспросил я с чувством большой обиды за театр.

– Да, ежедневно, – спокойно подтвердил Д., добивая меня – Когда вы вернетесь назад в театр, вам уже придется играть ваши роли не каждый раз, не каждую неделю, а через каждые два раза, то есть по разу в три недели. Это неприятно, так как после длинного перерыва роль играется не свободно, с увлечением, а с оглядкой, точно с тормозами, которые мешают отдаваться творчеству целиком.

– Да, вы правы, – согласился я.

В это время старик режиссер Бывалов очень громко, – вероятно, чтобы я слышал, – заявил:

– Из сюртука Фантасова можно сделать не один, а два костюма, сразу для обоих дублеров, и останется еще на жилетку для триблера.

При этом он утрированно смеялся, театрально топтался на месте и корчился как бы от распиравшего его толстый живот смеха.