Эта отрава называлась «М’ба уазеде», или «смерть в состоянии эрекции», потому что жертва испускала последний вздох удовольствия, оставаясь в этом состоянии еще несколько часов. Многие матроны йоруба пытались усовершенствовать яд, чтобы он вызывал лишь славную эрекцию, но без фатального исхода, однако все их попытки оказывались тщетными.
Алкеми Маку считал, что умереть в состоянии эрекции гораздо почетнее и удовлетворительнее, чем быть оскопленным. Даже в этом женщины его народа проявляли куда больше утонченности, чем отвратительные ибос, которые только и умели обмазываться вонючей мазью из свиного жира. Эта мазь, как казалось, предназначалась для того, чтобы фульбе – строгие последователи учений Мухаммеда – никогда не осмелились дотронуться до них.
Алкеми, как анимист, мало заботился о том, свиной ли это жир, но его чувствительное обоняние возмущала пугающая смесь диких цветов, из которой изготавливали эту мазь. На его протесты отвратительные девушки ибос обычно отвечали: «Наших мужчин это возбуждает».
Однако Маку понимал, что невозможно переубедить тех, кто предпочитал сырое человеческое сердце жареным ребрам оленя.
Со временем он пришел к выводу, что никакие почести и власть не стоили того ужаса, с которым он ложился каждую ночь, не будучи уверенным, что проснется с неповрежденными гениталиями.
Поэтому, когда однажды утром часовой с башни выстрелил в воздух, сообщая о приближении длинной пироги, украшенной цветами и заполненной двумя десятками прекрасных женщин йоруба, Маку несколько раз протер глаза, думая, что это сон.
Подарок от Мулая-Али! – воскликнули они. Эта ночь стала самой дикой оргией, но, увы, завершилась трагедией: «М’ба уазеде» унесла жизни двух десятков мужчин, а тех, кто выжил, заковали в цепи.
В камеру вошел мужчина с лицом, изуродованным шрамом. Его звали «Падре Барбас», и его репутация как беспощадного врага Мулая-Али была известна всем.
Ты – Алкеми Маку, насильник, убийца и предатель своего народа, – сказал он.
Йоруба ограничился тем, что наклонился, показывая клеймо, выжженное на его левом предплечье, которое оказалось маленькой копией личной печати Короля Нигера.
– А что ты хотел, чтобы я сделал? – спросил он с горечью. – В день, когда меня схватили, мне дали выбор: либо меня заклеймят на руке и сделают солдатом, либо на груди, и я стану рабом.
– Тот, кто порабощает своих братьев, в тысячу раз хуже своего злейшего врага, – заявил бывший иезуит. – Пусть войдет женщина!
Ядиядияра, стоявшая у двери, жестом подозвала женщину. В комнату тут же вошла крупная особа с ослепительно белыми зубами и впилась злыми глазками в промежность перепуганного Алкеми Маку, который почувствовал себя, будто сосиска в собачьей будке.
– Это Кацина, чьих дочерей ты бесчисленное количество раз насиловал. Она хотела отомстить, отправив тебя на тот свет без пениса и яичек, чтобы ты вечно искал их среди экскрементов. Мы все знаем, что ни один кастрат никогда не попадал в рай воинов, – «Наваррец» почти благостно улыбнулся. – От тебя зависит, похоронят ли тебя целиком или по частям.
– Что мне нужно сделать? – поспешно спросил дрожащий пленник слабым голосом.
– Рассказать мне все, что ты знаешь о гарнизонах на реке и цитадели Мулай-Али.
– Цитадели? – переспросил тот в полном изумлении. – Неужели ты задумал напасть на крепость, защищенную шестьюдесятью пушками?
– У нас есть больше сотни, – спокойно ответил иезуит. – И они лучше, современнее, большего калибра и дальнобойности. Но мне нужно знать, сколько людей обороняет город.
Алкеми Маку задумался на мгновение, порылся в памяти и наконец ответил уверенно:
– Думаю, около трех тысяч. Остальные находятся на северо-западе.
– Что они там делают?
Ответа не последовало.
– Что они там делают? – нетерпеливо переспросил Отец Барбас. – Охотятся на людей?
– Охотятся на людей, – признал йоруба.
– Ты тысячу раз заслуживаешь смерти! – вынес приговор тюремщик. – Тысячу раз самой ужасной смерти!
– «Охоться или будь охотником», – с оттенком усталости заметил его собеседник. – Какой другой путь вы нам оставили? Это белые, такие как ты, платят за этих рабов. И можешь быть уверен, что если бы корабли не ждали на побережье, то и охотников на суше бы не было. – Он бросил долгий презрительный взгляд, впервые отведя глаза от ослепительных зубов Кацины. – С каким правом ты меня обвиняешь? Ты действительно думаешь, что мне нравится быть вдали от дома, зная, что мерзкие ибос насилуют, а возможно, и поедают моих сестер?
Ответа сразу не последовало. Наваррец смотрел на него так, будто соглашался, что тот прав, или был поражен манерой его речи. Наконец он кивнул и заметил:
– Я дам тебе шанс спасти свои яички, но только один. – Он посмотрел ему в глаза. – Как ты передаешь свои новости в следующий пост?
– С помощью барабанов. Ты и так это знаешь.
– У вас есть код?
Тот слегка кивнул.
– Есть, но в регионе его знают все. Мы используем его уже много лет.
