«Домой, домой, домой!» — только Вероника могла знать, что эти слова звучат для меня как колокол, оплакивающий смерть моей души. Под «домом» она подразумевает не квартиры, где мне довелось жить в Лондоне, а омут скуки, место, которое наводит такую же тоску, как солонина в Нью-Йорке и соляные шахты в Сибири. Это место — Ист-Гринстед.
Поэтому, думаю, пришло время рассказать вам подробности прежней жизни Кэти Касл. Вы узнаете о зловонной компостной куче, к которой я испытывала отвращение и потому с радостью перебралась подальше от нее. Мне неприятно вспоминать те времена, поэтому прошу вас проявить все сострадание и понимание, на какие вы способны.
Ист-Гринстед. Разве в городе с таким названием может произойти что-нибудь хорошее? Я жила там первые восемнадцать лет жизни, хотя слово «жила» кажется мне неподходящим.
С чего начать? Мои родители вполне разумные люди. Вы, вероятно, догадались, что у меня не было ни братьев, ни сестер. Я поздний ребенок, и они безумно любили меня. Им пришлось вкалывать в течение многих лет, чтобы в хаосе вселенной создать маленькое убежище, где всегда царил порядок. Они называли наш дом — номер сто тридцать девять по Ахиллес — Маунт — «Прекрасный край». И в этом земном Эдеме на свет появилась я: дитя Адама, Евы и змия-искусителя. Мои родители мечтали о том, чтобы я осуществила все их надежды, но делали это так кротко и беспомощно, что меня это скорее раздражало, чем обременяло. Я была принцессой, а мои родители — горошинами. Мне приходилось проявлять необычайную изобретательность, чтобы найти способ посильнее обидеть их.
Мои слова звучат безжалостно, и до конца этого рассказа вы узнаете еще более жестокие вещи. Но помните, пожалуйста, мой рассказ — это взгляд на моих родителей глазами эгоистичной, скучающей, умной, легкоранимой девочки-подростка. Ее жизнью руководила не ненависть, как может показаться, а смущение, которое часто выглядит, звучит и ощущается как ненависть. А глубоко в душе, признаюсь вам, я чувствовала любовь.
Мама, моя бедная мама.
Я расскажу вам о том, что меня больше всего раздражало в ней.
1. Когда она шла по улице, то вслух читала названия магазинов: «Вулворт», «Смедлиз — семейный мясной магазин», «В.Х. Смит» и так далее, пока улица не заканчивалась или я не толкала ее в бок. После многих лет ворчания, от которого она вся съеживалась, мне в итоге удалось добиться, что она перестала произносить названия вслух, но ее губы по-прежнему шевелились, образуя ненавистные мне сочетания.
2. Она писала письма с благодарностью производителям порошков, чистящих средств для дома и бакалейных товаров.
3. Она соглашалась со всем, что бы ей ни говорили.
Согласна, я поступала нехорошо. И кто из нас может вынести холодный пронизывающий взгляд подростка? В душе моей матери царили только доброта и печаль, но к шестнадцати годам моим любимым занятием стало придумывать по вечерам различные способы, как заставить ее исчезнуть из моей жизни. Похищение организацией «Хезболла» или пришельцами, арест и тюремное заключение за контрабанду кокаина — ни один из этих способов не мог мне помочь.
Моя мать никогда не снимала фартука. Один раз в две недели она делала прическу в ближайшей парикмахерской. С неисправимым оптимизмом она просила, чтобы ее обслужил Кевин — парикмахер-стилист, но ее всегда поручали самой молоденькой ассистентке: Аните, или Шелли, или Рубелле. Та сооружала на маминой голове нечто напоминавшее акт грубой непристойности, и в тот же вечер в безмолвном горе мама мыла голову.
Еще она обладала традиционной для женщин способностью казаться незаметной. Я никогда не встречала человека, которого окружающие игнорировали бы больше, чем мою мать. Может, причина была в том, что ее одежда по непонятной причине всегда напоминала занавески или обивку мебели. Казалось, что, как хамелеон в момент опасности, мама способна слиться с окружающими ее предметами. Ее голос звучал так, как будто его транслировали по радио: ненавязчивая, бесконечная волна звука, начинавшая раздражать, только когда до сознания на короткий момент доходила высокая нота.
Если бы только отец был так же мало заметен! Он служил специалистом по расчетам страховки при местном совете. Если спросить его, в чем состояли его обязанности, он отвечал, постоянно повторяя собственную шутку: «Я один из четырех счетоводов Апокалипсиса». Он был маленьким и лысым человеком, с классически зачесанными поперек головы несколькими волосками — такие экземпляры должны храниться в растворе формальдегида в «Черном музее»[20] Скотленд-Ярда. Естественно, он носил безрукавки, кардиганы, теплые домашние туфли и брюки из такой грубой ткани, как будто она была выткана из пуха, плесени, мха и тяжелого воздуха старого склепа.
