— Кэти, здесь ошибка, — сказал Кнут, указывая на строчную букву.
— Ты что, разве не можешь понять, в чем тут юмор, Кнут?
Я рассчитывала, что это будет моим главным подарком. Мне потребовалось немало времени, чтобы придумать эту шутку. Он молча смотрел на меня в течение приблизительно пятнадцати секунд и наконец произнес:
— Понимаю. Предполагалось, что это будет смешно?
— Да. Это для тебя. Нравится?
—В моей стране считается невежливым высмеивать имена.
Вот так все закончилось. Я чувствовала себя в те времена вполне нормально. Нет ничего плохого в отсутствии денег, когда тебе двадцать два. Думаю, такая ситуация вполне возможна лет до двадцати четырех. Нет, это уже слишком. Двадцать четыре — это переломный момент, а вот бедность в двадцать пять — это непростительно для любой женщины, не обремененной этическими нормами или внешним уродством.
Я приезжала к родителям всего один раз. Они раздражали меня меньше, чем прежде, но казались жалкими, а это гораздо хуже. Отец вышел на пенсию, и все их мысли были заняты мной. Это было через два года после моего отъезда, но они по-прежнему считали, что их повседневная жизнь тесно связана с моей. И несмотря на то что время, когда я кричала на них, давно прошло, они все еще опасались расспрашивать меня о моей жизни.
— Как дела в… ну, как это сказать, мире моды? — спрашивал отец, кивая в угол комнаты, как будто именно там обитала мода. Мама повторяла:
—…моды.
— Все в порядке.
Родители, не изменяя себе, оставили мою комнату такой, какой я покинула ее в восемнадцать лет: старые постеры Дэвида Боуи и «Рокси мьюзик», мои мягкие игрушки — пингвин Вонючка, медвежонок Тедди и нечто голубое — неизвестный науке вид и поэтому без имени. Мои книги тоже стояли на своих местах, с них ежедневно стирали пыль, но страницы уже начинали желтеть: несколько книг Джуди Блум, «Ребекка», «Белое Саргассово море», «Полнота — проблема феминизма» (нет, это неправда). Мне было слишком грустно, почти невыносимо смотреть на все это. Поэтому я уехала еще до чая, сказав, что мне нужно вернуться в город для показа моделей. Я знала, что родители поймут меня.
Вот примерно в каком состоянии я находилась в тот день, когда проходила мимо магазина «Пенни Мосс» и увидела объявление о работе. И если я не смогла вам объяснить, почему мысль о возвращении домой к матери и отцу наполняла меня такой же «радостью» и «нетерпением», как перспектива обрезания у женщин или снятия скальпа, тогда я сдаюсь.
— Всего одну ночь, на кушетке…
Я вынудила Веронику пойти на эту единственную уступку, и остальные неохотно согласились с ней.
—Но я не желаю видеть тебя сегодня вечером, и чтобы к моему возвращению завтра духу твоего здесь не было!
Похоже, мне удалось выжать из давней дорогой подруги все, что было возможно. Я подумала, не сказать ли что-нибудь о пригретой на груди змее, но решила, что такая фраза будет как раз в стиле Вероники. А потом, всегда можно услышать вопросы «Кто здесь змея?» и «Чья грудь?».
Но чем же мне заняться в этот последний вечер? Очевидно, мы не сможем сидеть все вместе и смотреть «Старинные придорожные представления». А со своими прежними друзьями я тоже не могла общаться. Думаю, мне не под силу было бы вынести болтовню о моде и сплетни с Майло, даже если предположить, что он еще меня помнит. Не сомневаюсь, мое лицо уже заретушировали на фотографиях «политбюро». Не могу сказать что гордость мешала мне попросить помощи — я просто не могла придумать, к кому обратиться.
Но, полагаю, все это время я знала, что именно буду делать дальше. Трезвый расчет и рациональный подход оказались абсолютно бесполезны. Пришло время подключить к решению проблемы гормоны и прислушаться к интуиции.
