Ступая по израненному лужами асфальту в одних носках, Яня ругала себя за то, что была так мягка с отцом. Но в автобусе раздражение прошло, поскольку дома, гаражи, баннеры с рекламой подрагивали в серебристой дымке тумана. Незамеченным для неё осталось лишь то, что пассажиры с любопытством разглядывали её ноги.
*
Переводя взгляд с грязных голубых кроссовок на полинялое здание института, Янита чуяла, что сегодня ей не хватит терпения, чтобы усидеть на парах. Она надела наушники и скользнула по влажной траве. Девушка ускорялась, загребала мусор ногами, пыталась поднять его выше, закрутить и запаять в воздухе, словно это были элементы единой урбанистичной картины. Она долго блуждала с колотящимся от радости сердцем, разглядывая лоснящийся металл кодовых дверей и матовое покрытие огромных фонарей.
На бугристой, наслоённой краской стене был нарисован непропорциональный человек с высокими плечами. Быть может, не плечами, а крыльями? Янита осторожно провела рукой по распухшему от уплотнения бетону, напоминающему настоящий грунтованный-перегрунтованный холст. К слову, на холсте ей удалось писать лишь однажды, ещё в художественной школе. Тихо приблизилась и поцеловала ноги ангелу, точно ожидая увидеть в нём что-то ещё.
В отличие от матери, Яните нравилось, когда отец был пьян. Она понимала, какой вред здоровью наносит привычка, тем не менее различала, что в эти моменты отец был свободен: вырывался из заточения, предавался фантазиям, не бросался в безысходную волну. Янита много рассуждала после, а был ли у него другой путь, могла ли жизнь сложиться иначе, и каждый раз обречённо заключала, что мир слишком отзывчив к людям, чтобы не вручить все ключи от заветного сундука с счастьем.
Возле дверей здания, где раньше располагался торговый центр, толпились люди.
– Что здесь? – спросила Яня у школьниц.
– На втором этаже открывается галерея, – деловито произнесла то ли их мать, то ли учительница. – Это первая галерея в городе!
– Не может быть?! – завороженно проговорила Яня.
– Ты хоть знаешь, кто приехал на открытие? Хотя откуда тебе знать, – женщина оглядела Яню, значительно взглянув на кроссовки.
– Кто приехал на открытие, – передразнила женщину Янита.
– Бестолочь! К нам в город приехал сам Виталий Пресин. А нам и показать нечего, кроме необразованной молодёжи. Девочки, отойдите от неё!
– Отойдите от неё, – вновь передразнила Яня и залилась смехом.
Ровно в тот момент, когда Янита решилась дотронуться до манящего синевой банта рядом стоящей девочки, толпа продвинулась вперёд. Количество света в белоснежном пространстве ошеломляло. Яня остановилась, отшатнулась, точно произошло столкновение с чем-то нереальным, неземным, невообразимым.
– Проходите быстрее! – сказала работница галереи и подтолкнула Яниту вперёд.
Она сделала несколько шагов и снова замерла. В зале, в который бы вместилось три, а то и четыре квартиры Беловых, на каждой стене висели огромные полотна. Яня едва дышала, не в силах отвести взгляда от калейдоскопа чужих переживаний.
Возле картины с чёрным небом стоял мужчина, которому едва было за тридцать. Он улыбался и, оглядывая толпу, взметал густые смоляные брови над чуть раскосыми карими глазами.
– Рад, что вас так много. Ну что, я, пожалуй, начну. Для Лоренцо Буджардини с самого начала было очевидно, что «Чёрное небо» – не совсем его творение. Художник полагал, что это произведение послано высшими силами, чтобы постичь свет. Буджардини должен был, нет, обязан воспроизвести послание Всевышнего. В первую очередь для других, для тех, кто не слышал неземной голос. Но он и сам упорно вглядывался в тайну созданного им чёрного пространства. И что же в итоге он постигает? Что перед ним нечто такое, что не имеет конца или начала, оно само и есть начало и конец. Нуль форм.
– Не живопись, а рассуждения какие-то, – закапризничала Яня.
В действительности же, её поведение было связано не с концепцией Лоренцо, а с тем, что от картины исходили странные упругие потоки, которые без её согласия норовили вобраться внутрь. Ничего подобного она раньше не чувствовала.
– Вы совершенно правы! В метафизике Лоренцо ощущает себя и последним, и первым философом.
– Почему тогда он не пошёл в философию? Зачем ломать наше сознание, оставил бы нам классических трёх богатырей или грачей, – пошутила Яня и тут же осеклась. – Без начала и конца, конечно же.
Сказав это, она увидела, что на противоположной стороне зала забормотала противная училка из очереди. Школьницы же смеялись.
