- Мама, не позорь меня. Это Энджи! Вожделенный, как священный Грааль, как ночь, как яд блаженства и безумия, что пропитывает кровь, а его нежная плоть... впрочем, какое тебе дело, чем я дышу? – демон сердито отвернулся, обнимая сына, и проворчал: – Я люблю его. Он квинтэссенция моего греха, вобрал в себя всю пьянящую сладость, боль и темноту, и чувственность, хотя... нет, боль не брал, он слишком вкусный, он слишком яркий... – Асмодей вдруг умолк. Изумрудные глаза блеснули красным. – Что ты сказала? Десять дней? Почему так долго?! Буду облизывать его в тоске... Может, ты пошутила?
- Десять рассветов и десять закатов. И ни днем меньше. На одиннадцатый восход получишь обратно его душу, пропущенную через самое холодное пламя ада. Он будет помнить перенесенную пытку-очищение, и помнить хорошо. Поэтому особого расположения к себе не жди. Повернись, Мод, не прячь его, хватит злиться. Покажи... мне говорили, у него твои руки. И все наперебой расхваливали ресницы. Ну покажи, пожалуйста.
Асмодей насмешливо поднял один уголок рта и кивнул. Сарказм сейчас будет неуместен, хотя так хочется поиздеваться... и все же он промолчал, разворачиваясь и приподнимая голову сына.
- Да, – Стелла поджала губы. Неужели кто-то безответственно позволил совершенству во плоти столько лет разгуливать по земле без защиты? Лицо бессмертной (или безжизненной?) красоты в обрамлении контрастно черных волос. В нем безошибочно угадывался демон, она узнала твердый подбородок Моди, его худые скулы. И клыки... При дворе Люцифера не врали, закрытые глаза окаймляли действительно кукольные ресницы, длинные и пушистые, но они почти не выделялись: слишком особенно смотрелось все остальное. Фарфоровая кожа Ангела таинственно мерцает... как и на ее собственном бессовестном отпрыске. Это волшебство немного портил пирсинг, но только на ее консервативный взгляд. Но даже с придирками... внук (сможет ли она его так называть? если Мод не убьет) красив до нестерпимости. Больно ранящие черты, в один миг растревожившие ее давно нашедшую покой душу, пробудившие стертые земные воспоминания и врезавшиеся в память остро, как зазубренные стрелы... остро и метко. Только не в сердце, а куда-то глубже. Она чувствует, чем отравлен воздух кругом. Да, из крови Асмодея выросло новое ядовитое оружие, но он сам, конечно, не подскажет, где найти лекарство. Да и существует ли спасение от него в принципе? А она впервые начала терзаться об упущенном, она... что больше никогда не сможет полюбить. Но, глядя на Анджело, боится захотеть этого опять. И боится заплакать. Он поразил сильнее, чем она сама себе осмеливается признаться. – Я бы тоже ревниво прятала его от всех и любовалась украдкой, в самый глухой час ночи... Кто позаботится о нем десять ужасных долгих дней?
- Ах, вижу, тебя пробрало, – Мод показал матери язык. – Я позабочусь. Прикопаю его в ямке, прикрою ветками, сяду рядышком и буду отгонять любопытных шакалов, в изобилии водящихся вокруг. Чудесно, не правда ли?
- Тебя ведь накажут.
- Ты намекаешь, что мне нужно ремня бояться? Может, громов и молний? Ярость Владыки мельчает, он уже просто не знает, что со мной делать. Иди домой, мам, я тут сам на хозяйстве. Моя епархия, мой снег, моя атмосфера и сын... мой, – демон посерьезнел под обиженным взглядом Стеллы. – Мы останемся в Швейцарии. Я немножко потомлюсь в бренной оболочке, не в первый раз уже мириться с неудобствами. Ангел меня, как воскреснет, распилит и за тебя, и за себя. Так что не тревожься, громовержцу мало что достанется. Уходи, не мешай, у меня ведь в запасе только десять ужасно коротких дней, чтоб сочинить лапочке колыбельную.
- Какую еще колыбельную?
- Не слушай, просто возвращайся домой.
- Снова по разные стороны бездны...
- Когда-нибудь Ангел построит мост между западом и востоком и соединит небеса с преисподней. Не расстраивай меня слезами! Ну мама... – Асмодей удрученно покачал головой. – Прости. Мы не выбирали себе эту войну. Каждый решил лишь, в каком лагере будет сражаться. Я не враг тебе.
- Не враг, – Стелла всхлипнула. – Но ты демон! И твой сын...
