Это звучало как приказ, и Ластычев повиновался — скорее автоматически, не успев осознать разумом, что он делает.
Ларионов снова подошел к нему: теперь они стояли разделенные шлагбаумом.
— В чем дело, парень?
— Значит, так. — Налетевший порыв ветра выбил из прически Ларионова одну прядь, майор неторопливо пригладил ее рукой, вернув на место. — Я тебе не парень, а товарищ майор. Это понятно?
Ластычев сощурился, пристально посмотрел на «товарища майора», но не сказал ни слова. Он просто кивнул.
— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно. Эта территория, — он ткнул пальцем с аккуратно подстриженным ногтем куда-то за спину Ластычева, — оцеплена. У нас есть приказ: никого не пускать — ни в ту, ни в другую сторону. А в случае неповиновения — применять табельное оружие. Это тоже понятно?
— Ого! — Ластычев присвистнул. — Дело-то, похоже, серьезное?
— Вот именно.
— Так что же… Вы теперь меня не выпустите? Ларионов покачал головой:
— Не имеем права.
— Что, даже в Ферзиково? А может… — Он замешкался, придумывая убедительную причину, в поселке у него никаких дел не было. Наконец он ляпнул первое, что пришло в голову, и сразу понял, что сморозил глупость: — А может, я хочу купить молока?
Холодный взгляд серых глаз уткнулся в него, как острая палка.
— Коровы нынче не доятся, — почти по слогам произнес Ларионов.
Из машины высунулся водитель. Он, как и все, был в бронежилете и каске.
— Товарищ майор! — крикнул водитель. — Отдел на связи! — Он сделал пальцы наподобие «козы» и постучал себя по плечу: мол, подполковник звонит.
— Не вздумай сойти с места! — сказал Ларионов и побежал к уазику.
Ластычев стоял, озираясь. «Территория оцеплена. С какой это радости? Что за дерьмо он тут вешает мне на уши?»
На той стороне послышался утробный рев мотора, из-за поворота показалась знакомая машина — голубой ЗИЛ с желтой цистерной. На цистерне было написано «Молоко». Два раза в день эта машина проезжала через переезд, отвозила скудные дары бронцевских буренок на ферзиковский молокозавод.
Ластычев видел, как парня остановили и заставили развернуться. Тот пробовал ругаться, но его быстро вразумили.
Машина попятилась задним ходом метров тридцать, на пятачке, залитом асфальтом (когда-то здесь была автобусная остановка), развернулась и снова скрылась за поворотом. Происходило что-то непонятное.
Еще через минуту Ларионов вернулся к шлагбауму:
— Слушай, давай не будем ссориться. Запрись в своей хибарке и сиди тихо. У меня приказ, понимаешь? Вот и все.
— «Приказ», — передразнил его обходчик. — Про приказ мне рассказывать не надо. Ты небось еще бабы-то голой не видел, когда я присягу принимал. Что такое приказ, я в курсе. Ты лучше скажи, что происходит?
Ларионов покачал головой. То ли он сам не знал, то ли… То ли выполнял другой приказ: хранить секретность.
— Ну ладно.
Что-то в бывшем комбате (что-то гражданское, наносное, словно ил на дне ручья) пробовало возразить: мол, как же это так? Что я теперь, прокаженный? Ты же сам переступал эту ГРАНИЦУ, и ничего страшного не случилось? Но другая, военная часть сознания, глубоко погребенная под алкогольной пылью, все еще была живой и твердой. «Приказ есть приказ». Точнее не скажешь. Это такая штука… Ее не надо обдумывать— только выполнять.
— Слушай, майор… У тебя курить есть? Боюсь, уши распухнут, а ты мне в Ферзиково ходить не разрешаешь.
Через тонкую просвечивающую ткань он видел, что в нагрудном кармане у Ларионова лежали «LD», хорошие дорогие сигареты, по десять рублей пачка. Ровно половина бутылки самогона. Забытая роскошь.
— Сейчас… — Ларионов отвернулся, подошел к машине. Что-то сказал милиционерам и вернулся с начатой пачкой «Примы».
— На! Иди в дом и сиди тихо, не мешай.
Ластычев протянул руку за сигаретами. Почерневшая мозолистая рука зависла над палкой шлагбаума, выкрашенной в бело-красные полосы. Она застыла на мгновение, нерешительно перебирая пальцами.
— Отставить! — вдруг громко скомандовал Ластычев. Ларионов от неожиданности вздрогнул. Ластычев убрал руку и, словно желая надежно оградить себя от искушения, спрятал ее за спину. Он со скучающим видом задрал голову. — Солнце сегодня такое… Опасное. Ты бы надел фуражку, майор, а то, глядишь, вырастет на лбу что-нибудь. Член, например. Будешь похож на танк.
Он четко развернулся через левое плечо, отравленные дешевым пойлом мышцы едва не подвели — он слегка покачнулся, но тут же поймал равновесие и направился к избушке.
— Эй! — окликнул Ларионов. — Сигареты-то возьми!
— Да пошел ты… — не оборачиваясь, бросил на ходу комбат. Он сошел с асфальта в густую мягкую траву, она приятно щекотала голые лодыжки.
Ларионов пожал плечами и вернулся к машине.
Одиннадцать часов сорок пять минут. Тринадцатый километр шоссе Таруса — Калуга.
Мезенцев склонился над субтильным белобрысым парнишкой и еще раз ударил его по щеке.
«Малахольный какой-то! Сам же на меня наткнулся, что-то вскрикнул и — брык! С копыт долой! Не убился бы».
