Он уткнулся лбом в ладонь и некоторое время стоял, ожесточенно потирая висок.
— Не знаю, что на меня нашло, — он пожал плечами, будто сам удивлялся случившемуся. — Не знаю почему…
Он говорил правду. То, что произошло в лесу… Эта отвратительная сцена. Он словно видел себя со стороны, глазами этой носатой девчонки, и казался себе… омерзительным.
В этом не было смысла. Ни в чем не было смысла.
Смысл был в чем-то другом, но в чем именно — он не мог понять.
— Я, наверное, кажусь тебе сумасшедшим, да? — сказал он уже спокойно.
Рита взглянула на него исподлобья и осторожно кивнула.
— Понимаю. Я знаю, что выгляжу как идиот. Но от этого никому не легче. Забудь обо всем. Хорошо?
Она снова кивнула.
Джордж подошел к байку, Рита чуть подвинулась назад Он перекинул ногу через бензобак.
— Иди обратно, — повторил он.
— Нет. Не бросай меня. Довези до ближайшей деревни. Я никому ничего не скажу. Обещаю!
Он сидел и смотрел на разбитую машину. Медленно пожевал губами.
— Хорошо. Я высажу тебя там, где захочешь. Вот только… — он не договорил. — Ты не передумала?
— Нет.
— Мне кажется, ты зря это делаешь, — продолжал Джордж. — У меня-то нет другого выхода. А ты?
— А я… — Она задумалась.
Все это походило на бред. Напоминало какую-то странную чехарду. Совсем недавно он унизил ее, ударил, связал, и все, чего она хотела, — это вырваться и убежать. А теперь… Когда он вдруг освободил ее — так же неожиданно, как и связал, — и гонит прочь, она не хочет уходить. «Ну разве ты не дура?»
Нет. Она знала, что заставляет ее поступать именно так — страх. Животный страх, затопивший сознание. И — если уж на то пошло — куда лучше сидеть, уткнувшись в его спину, чем оставаться здесь одной и ждать неизвестно чего. Она не сомневалась — эта неизвестность несет в себе что-то ужасное.
— Я боюсь. Боюсь оставаться здесь одна, — тихо сказала Рита.
— Ты думаешь, там, — он дернул подбородком вперед, — будет лучше?
— Там люди. Ты поедешь дальше, а я расскажу им про разбитую машину. И… забудем обо всем, что случилось.
— Как скажешь.
Он сидел, склонив голову набок — будто прислушивался к чему-то.
И вдруг — сказал. Что-то такое, что заставило ее оцепенеть. Потому что этого никак не могло быть.
Как он смог пробраться в самые глубины ее души, увидеть то, что она так тщательно скрывала даже от самой себя? Как ему удалось нащупать то самое важное, самое главное, что таилось в ней?
Он убрал подножку и выкрутил газ. Сквозь треск двигателя до нее долетали его слова:
— И вот еще что, Марго… Рита. Ты, конечно, во всем права. Твой друг сделает из меня отбивную… Наверное, это правильно. Да, правильно. Это так же верно, как то, что я — отличный парень. Как и то, что все это, — он показал на «девятку», — нам просто померещилось. А на самом деле — нет у тебя никакого друга.
Он говорил медленно и размеренно. Слова, будто тяжелые монеты, падали на асфальт.
— И ребенка у тебя от него не будет. Мальчика с серыми глазами. Не будет, подруга… Такой вот расклад.
И, прежде чем она успела что-нибудь ответить, прежде чем до нее дошел смысл сказанного Джорджем, он включил передачу и тронулся с места.
«Урал» быстро набирал скорость, и они все дальше и дальше забирались— в ЗОНУ. На неведомую территорию, раскинувшуюся перед ними как зловещая черная дыра.
Одиннадцать сорок пять. Бронцы.
Теперь дорога шла под уклон, и шагать стало гораздо легче. Ноги сами несли его к ЦЕЛИ. В чем заключался смысл, он не знал. Он и не пытался понять, он просто беспрекословно повиновался приказам, которые отдавал голос, звучавший в голове.
Слева от дороги потянулись бетонные столбы, связанные ржавой колючей проволокой — остатки прежнего забора, которым был обнесен бункер.
Он повернул голову — белая будка была совсем близко, в каких-нибудь пятидесяти метрах. Он дошел до развилки и свернул на уходящую влево колею, заросшую травой, последний раз машины ездили здесь очень давно.
В сухой хрустящей траве оглушительно стрекотали кузнечики. Какая-то птичка — маленькая, с оранжевым хохолком и острым клювом — села на столб и что-то недовольно зачирикала.
Он усмехнулся, уголки рта поползли в разные стороны, он почувствовал, как глаз под ладонью — гладкий и холодный, словно шарик от комнатного бильярда, — дрогнул.
Теперь солнце жгло ему затылок, рубашка прилипла к мокрой от пота спине.
Странное чувство… Оно было не в голове, а впиталось в мышцы, пульсировало в них, вскипало, как пузырьки газа в лимонаде. Он не чувствовал себя усталым, но знал, что уже на пределе.
Сердце по-прежнему быстро сокращалось, легкие расправлялись и опадали, насыщая кровь кислородом, руки и ноги двигались, но… Он был на пределе.
Его тело напоминало спичку, которая почти вся уже почернела и обуглилась, но продолжает гореть, давая ровное дрожащее пламечко.
Проблема заключалась в том, что гореть ей оставалось не так уж и много.
И голос, засевший под его коротко стрижеными волосами, тоже знал об этом. И торопил его.
Попов подошел к белой будочке. Железная дверь была закрыта.
