Мне довелось однажды разговаривать с пришедшей в Радиокомитет женщиной. Укутанная в шерстяной платок, с заострившимся землистым лицом, она сидела в нижнем вестибюле Дома радио. Подняться по лестнице у нее не было сил. Она пришла, чтобы сказать «спасибо» всем, кто здесь работает.
— Мы часто думаем и говорим о вас, — сказала она. — Страшно подумать, что было бы, если бы радио наше не работало. Оно помогает нам жить и вынести все, что нам выпало…
Спросите сейчас у переживших блокаду ленинградцев: что было для них самое страшное в то время, и от большинства услышите:
— Тот день, когда вдруг замолчало радио.
Да, такой день был. В Дом радио перестала поступать электроэнергия, и в репродукторах всего города умолк стук метронома. Но в Смольном прекрасно понимали, что означает для Ленинграда и фронта замолчавшее радио, и поэтому, как ни тяжело было с энергией, немедленно были приняты самые срочные меры для переключения радио на энергопитание особого резерва. Радио молчало всего несколько часов, но эти страшные часы запомнили все.
Многих редакторов знал я за свою журналистскую жизнь, но далеко не всех вспоминаю с благодарностью. Арон Пази — один из тех, работать с которыми означало ежедневно учиться журналистике. Редактор он необыкновенно строгий, непримиримый к легкости в мыслях и ко всякому сору в языке. Я ни разу не слышал, чтобы он хоть на тон повысил голос. Но от его тихого сарказма, что называется, звенело в ушах. Я не так часто попадал под его редакторскую руку, поскольку работал для Москвы, но все же уроки, полученные от него, помню. Особенно один.
Я привез с фронта и дал Пази для его «Фронтового дневника» зарисовку боевого эпизода. Фамилию одного из отличившихся бойцов я записал нечетко: ее можно было прочитать и Биденко, и Виденко, и Гиденко. Я пошел к Пази — как быть? Все варианты, сказал я, звучат похоже, а там, где боец служит, узнают, о ком идет речь. Пази не ответил, он только поднял на меня такой укоризненный взгляд, что я, не говоря ни слова, занялся нелегким делом уточнения фамилии бойца. К моему счастью, об этом боевом эпизоде поступило донесение в штаб фронта, так что не прошло и часа, как фамилия была уточнена. Пази не сказал мне ни слова, только в течение нескольких дней, обращаясь ко мне, всякий раз называл меня новым именем. И этот урок так врезался в мое сознание, что я и сейчас, когда надо занести в блокнот чью-то фамилию, стараюсь записать ее печатными буквами.
Меня удивляла необыкновенная работоспособность А. Пази — буквально в любое время суток его можно было увидеть за рабочим столом. Однажды я застал его за столом спящим: он сидел, откинувшись на спинку стула и держа в руках свои толстостеклые очки. Сны он видел без них…
Сколько лет пролетело с тех пор, а А. Н. Пази по-прежнему на редакторском посту. Только уйдя на пенсию, он занялся редактированием книг в ленинградских издательствах.
В качестве военного корреспондента работал Михаил Блюмберг, улыбчивый и застенчивый молодой человек. В редакции его можно было увидеть не часто, он много и с охотой ездил на фронт и всегда был переполнен материалом. Во всем, включая военную форму, он был необыкновенно аккуратен. Но главная его аккуратность была в работе. Пази всегда ставил его в пример другим, говорил: «Его материал можно не читать».
Хорошо запомнилась поездка с ним на огневую Невскую Дубровку, где было страшно до озноба. Стоявшую там зенитную батарею гитлеровцы бомбили с таким яростным постоянством, что вся земля вокруг стояла дыбом. А батарея жила и была костью в горле гитлеровских летчиков, о чем свидетельствовали обломки сбитых ею «юнкерсов», направлявшихся к Ленинграду.
С нами была записывающая аппаратура. Запись производилась на хрупких дисках, и ведала ею миловидная девушка Люба. Храбрости ей занимать не требовалось: я видел, как она работала во время бомбежки — с улыбкой, с шуткой, даже зенитчики смотрели на нее с уважением. А рядом с ней — застенчивый и аккуратный, как всегда, Блюмберг. Когда началась бомбежка и с потолка блиндажа посыпался песок, он бросился к аппаратуре и прикрыл ее шинелью.
После очередного налета «юнкерсов», во время которого земля качалась, как корабельная палуба в шторм, к нам в землянку забежал командир батареи.
— Живы? — крикнул он с порога.
— Аппаратура в порядке, — совершенно серьезно ответил Блюмберг.
Ведется передача с защитной батареи. Юго-Западный фронт, 1941 г.
Потом мы записывали на пластинки артиллеристов. Блюмберг, прижав к голове наушники, слушал их выступления, и по лицу его было видно, как он счастлив, когда боец произносил удачную фразу, и как неприятна ему каждая запинка оратора.
Однажды, когда я передал Блюмбергу хороший отзыв о его корреспонденции, он засмущался, даже румянец на щеках выступил.
— Да ничего там особенного нет. Просто я про войну пишу как про очень тяжелую и опасную работу, и все…