— Знаешь, что самое трудное? Не оказаться от страха дураком. А дураку все просто. В военное время наши мозговые извилины освобождены от обслуживания всякой гражданской чепухи. Как же они должны работать в это время? С блеском! — Он улыбнулся. — За собой я что-то этого блеска не примечаю… — Помолчав, он продолжал уже серьезно и даже зло: — Страшнее страшного не знать того, что делается на фронте, и в то же время делать об этом фронте передачи. Я от своих потребовал: каждый должен ежедневно как-то прикоснуться не к бумажкам о войне, а к самой войне. Все ездят на заводы и фабрики, в госпитали, в места формирования, в воинские части и, конечно, на фронт. Тем более он все ближе, будь он неладен… Вот и тебе советую то же самое. А сочинять бойкие корреспонденции по штабным донесениям — это каждый может. А что толку? И прошу тебя, как будешь приезжать оттуда, забегай ко мне, расскажи, что видел, что узнал. Только бога молю — не про отступление, я про него знаю из сводки…
Вскоре я понял, что в Ленинградском радиокомитете здоровую и творческую атмосферу создавало именно это — стремление всех его работников к прославлению подвига советского человека на войне.
Когда на город надвинулся трагический декабрь и голод начал косить людей, перед работниками Ленинградского радио возник очень тяжелый, очень сложный вопрос: как и что говорить об этом по радио? Помнится, были разные мнения. Одни считали, что из наших передач враг узнает о положении в городе, — значит, надо об этом молчать. Другим казалось, что раз ленинградцы — сами участники этой драмы, зачем сообщать им о том, что с ними же происходит. Мне думается, что в решении этой нелегкой задачи особую роль сыграла поэтесса Ольга Берггольц, которая работала в коллективе радиожурналистов, жила вместе с ними на казарменном положении и зимой начала свои ставшие потом знаменитыми передачи для ленинградских женщин, а затем и для всех ленинградцев. Вижу ее как сейчас — худенькую, резкую в движениях, с коротко подстриженными рыжеватыми волосами. Внимательные глаза с чуть припухшими веками. Нежная картавинка в голосе.
Когда вспоминаю ту пору, среди других неизгладимых в памяти картин, вижу такую… Радиостудия без обычного яркого света. Только там, где микрофон, горит настольная лампа. Абажур ее опущен, и в полосе света лицо Ольги Берггольц и ее рука, то и дело откидывающая падающие на глаза волосы. Я слышу ее глуховатый голос. Она говорит так тихо, так доверительно, что невольно хочется оглядеться, чтобы увидеть ее собеседника. Но в студии нет никого. Она говорит с Ленинградом, с ленинградцами, с его героическими женщинами…
— Тебе трудно, дорогая моя ленинградка. Тебе очень трудно. Я знаю… Мне тоже… — говорит она с необыкновенной проникновенностью…
Уже вошло в золотой фонд военной поэзии стихотворение, которое она в той передаче читала. Я привожу его не только потому, что это высокая поэзия. И не потому, что оно из радиопередачи и специально для нее написано. Полезно в него вдуматься и разгадать «секрет», «ключ» поэта, с которым подошел он к сердцу ленинградца в той его тяжелейшей и полной драматизма жизни.