В первый день войны я написал два стихотворения — «Присягаем победой» и «Песня смелых». Не касаясь литературных достоинств своих творений, скажу, что каждой строкой я искренне пытался выразить сердечное волнение за судьбу Родины. Слова «Песни смелых» были положены на музыку композитором Виктором Белым. Впервые вокальное исполнение «Песни смелых» я услышал по радио, будучи на фронте в политотделе одной из дивизий. Я на всю жизнь запомнил встречу с девушкой-партизанкой, почти подростком, с которой меня свела военная судьба вскоре после победоносного завершения битвы под Москвой. Она рассказывала тогда:
— Идем мы лесом далеко друг от друга. Кругом стрельба… С непривычки страшно-страшно… Я иду и, чтобы себя подбодрить, шепчу одно и то же: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет…» И знаете, помогло.
Очень взволновали меня ее слова. Я был и остаюсь бесконечно благодарен работникам Московского радио: они сумели донести строки моего стихотворения до самого сердца людей, для которых они были написаны.
В те дни довольно часто звучала по радио «Песня защитников Москвы», музыку написал Борис Мокроусов. Этой песне тоже дало широкую дорогу радио, хотя написана она была для кинофильма о разгроме немцев под Москвой. Но когда вышел фильм, песня уже «жила».
С первых дней войны мы почувствовали, что солдатское сердце ждет и ищет не только лозунга и пафосного призыва, но и теплого, лирического слова, чтобы разрядиться от перегрузки тем страшным, что обрушила на него война. По счастливой случайности, песня «Бьется в тесной печурке огонь» стала чуть ли не первой лирической песней, рожденной в пламени войны, принятой, как мне думается, и сердцем солдата и сердцами тех, кто ждал его с войны. Я не оговорился, сказав, что родилась она случайно. И даже не для печати. Это было шестнадцать «домашних» строк из письма жене. А написал я его в конце ноября, после тяжелого боя под Истрой, когда пришлось мне с гвардейским полком пробиваться из окружения.
Так бы и остались эти стихи частью письма, если бы где-то в феврале не появился в нашей фронтовой редакции композитор Константин Листов и не стал просить «что-нибудь, на что можно написать песню». И тут я, на счастье, вспомнил о тех стихах, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверен в том, что песни из этого лирического стихотворения не выйдет. Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось.
Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, попросил у фоторепортера Савина гитару и спел свою новую песню «В землянке». Свободные от работы в номере газетчики и наборщики с интересом ее прослушали. Всем показалось, что песня получилась. Листов ушел. А вечером после ужина Миша Савин попросил у меня текст и, аккомпанируя себе на гитаре, исполнил песню. Мише нравилась ее мелодия.
Некоторым блюстителям солдатской нравственности показалось, что строки «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» упадочнические, разоружающие. Просили и даже требовали, чтобы про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее дальше от окопа. Но исправлять слова было уже поздно, песня «пошла» по всем фронтам — от Севастополя до Ленинграда и Полярного.
А, как известно, «из песни слова не выкинешь». Однажды пришло письмо от гвардейцев-танкистов. Сказав добрые слова по адресу песни и ее авторов, танкисты писали, что слышали, будто кому-то не нравятся слова «до смерти четыре шага». Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре английские мили, а нам оставьте так, как есть, — мы ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».
Лучшая награда для поэта — когда песня согревает солдатские сердца, звучит в землянках, в час перед атакой, становится задушевной спутницей человека на войне. Несчетное количество раз песня звучала по радио в передачах «По заявкам воинов»…
Никогда не забуду вечер 6 ноября 1941 года.
Редакция наша стояла на рельсах на одной из маленьких подмосковных станций. В помещении бывшего детского сада дачного поселка мы, работники редакции фронтовой газеты «Красноармейская правда», собрались на торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Октябрьской революции.
Грустное это было торжество. Уже во второй половине дня начались воздушные налеты на столицу. Пушечные залпы и трескотня зенитных орудий были грозным аккомпанементом докладчику. Настроение у всех было, скажу откровенно, совсем не праздничное… И вдруг, как разорвавшийся снаряд, раздался чей-то голос:
— Товарищи! В Москве идет торжественное заседание!
Эта весть ошеломила нас. Мы не поверили. Мы думали, что кричавший человек что-то напутал…
Но из соседней комнаты, где на стене был укреплен черный диск репродуктора, зазвучала мелодия «Интернационала», а потом сквозь шипение и щелканье атмосферных разрядов мы услышали хорошо знакомый спокойный, глуховатый голос И. В. Сталина. В эфире звучали слова, полные высокого достоинства и сознания несокрушимой силы…