Под «уважительным разговором» он разумел собрание литературных портретов, сборник сюжетных новелл о явлениях, типичных для нового, советского образа жизни в «краях нехоженых троп и непуганых птиц». Героями Барского были охотники и авиаторы, ученые и моряки, люди трудных, крутых судеб и ярких, самобытных характеров. Многих из них я вижу и сейчас перед собой — с такой любовью и теплотой, с таким дружеским юмором писал о них Женя. Подготавливая сборник к печати, Барский продолжал редакционную работу в Москве — сначала в «Известиях», потом на радио. В коллективе «Последних известий», работая ответственным секретарем редакции, Евгений Яковлевич был избран парторгом и членом партийного бюро Всесоюзного радиокомитета.
В числе трех первых военных корреспондентов радио отправился он на Юго-Западный фронт в начале июля 1941 года.
Тяжелые оборонительные бои с рвавшимися вперед гитлеровскими полчищами наши войска вели уже на Правобережной Украине, неподалеку от Киева.
Во многих местах — и на переднем крае и на боевых аэродромах — успевал побывать за двух-трехдневную отлучку из Киева военный спецкор Барский. Всегда, не реже чем раз в два-три дня, он «обстреливал» стенографисток залпами из своего блокнота. Одна из таких корреспонденций — о подвиге санитара — особенно запомнилась нам. Когда в ночном выпуске диктор объявил: «Наш военный корреспондент Барский передает с Юго-Западного фронта», все, кто работал в «Последних известиях», не могли сдержать слез… Утром этого дня из Киева был принят по телефону очередной репортаж Барского, а под вечер пришла телефонограмма из Политуправления фронта: «С глубоким прискорбием извещаем…» Евгений Барский был убит прямым попаданием авиабомбы в танк, когда вместе с экипажем шел в бой. Товарищи похоронили его неподалеку от Киева в братской могиле.
Много раз за четыре года войны встречал я друзей Жени — и на подмосковных рубежах, и в освобожденном Харькове, и в полярную ночь на полуострове Рыбачий за Мурманском. Куда бы ни приводили меня военные дороги, всюду находил я среди фронтовиков людей, которые помнили Барского по комсомолу, по флоту, по зимовкам в Арктике, по московским редакциям. Сотни людей помнят, любят его и теперь.
Впервые о подвиге этих двух героев-артистов мне довелось узнать из материала, который поступил в редакцию общественно-политического радиовещания. Материал принесли нам, быть может, потому, что в нем шла речь о людях, некогда работавших на радио.
Солист Всесоюзного радио Александр Иванович Окаемов и хормейстер Московской филармонии Геннадий Павлович Лузенин, также постоянный участник радиопередач, в начале Великой Отечественной войны вступили в Краснопресненскую дивизию народного ополчения Москвы и вскоре были на передовой. После одного из неравных жестоких боев с гитлеровцами попали в плен и оказались в концентрационном лагере на территории белорусского города Кричева. Здесь они стали членами подпольной антифашистской организации, устраивали диверсии на цементном заводе, где гитлеровцы заставляли работать узников.
Александр Окаемов
Геннадий Лузенин
Даже в этих труднейших условиях Окаемов и Лузенин старались поставить свое искусство на службу Родине. Они организовали хор, который получил возможность выступать иногда перед населением города. И в номерах, исполняемых ими, явственно звучал призыв к борьбе против фашистских захватчиков: ария князя Игоря «О, дайте, дайте мне свободу!», ария Ивана Сусанина, народные песни «Ермак», «Вечерний звон», «Эй, ухнем!..» Это были не просто концертные номера, это было выражение патриотических чувств, твердой веры в победу советского народа, это поднимало силы плененных, но непокоренных соотечественников для борьбы за свободу. Добившись разрешения выступать с концертами, Окаемов и Лузенин значительно расширили свою деятельность бесстрашных подпольщиков. Они стали принимать по радио сводки Совинформбюро и распространять их и антифашистские листовки среди населения.
Они боролись с врагом во имя победы нашего народа, до которой оставалось тогда, в феврале 1943 года, более двух лет.
Выданные провокатором, они не дрогнули под пытками, не предали товарищей по подполью. Истерзанных, зверски изувеченных, но не сломленных духом, вели их февральским днем 1943 года на расстрел. И тогда еле стоявший на ногах, поддерживаемый другом Окаемов запел: «Орленок, орленок, взлети выше солнца…» Да, это была та самая песня, о которой Николай Островский сказал: «Это наша песня. Если бы она была написана а годы гражданской войны, с ней бы мы шли в бой…»
То, что содержалось в пришедшем в редакцию материале, глубоко взволновало меня. И не могло не взволновать, не потрясти. Потому что сколько бы ни отыскивалось новых имен героев войны, все они входят в сердца людей вечной памятью. Мне представлялось делом чести и долга участвовать в подготовке передачи об А. Окаемове и Г. Лузенине: ведь до войны они были членами коллектива работников радио.