— И я всего этого не знаю. Поэтому больше не спрашивал бы ты у меня о началах и концах. Не было Начала Света, не бывать Концу.
О болезненном бессилии слов, включая и слова самой жаркой молитвы, при которой кровь струится по лицу вместо пота, мне поведал мой пращур Андрей Первозванный, который возлежал в траве вместе с двумя другими учениками Иисуса. Учитель попросил их бодрствовать в ночи, побыть рядом, поддерживая Его слабеющий дух, пока Он молится. Он молил Отца Своего, чтобы днесь была пронесена мимо Него чаша лютой смерти. «Впрочем, воля Твоя», — говорил Иисус после каждого моления о чаше, и оглядывался, и видел, что в сонных душных травах спят его самые близкие ученики, и даже могучий, молчаливый и терпеливый Андрей дремлет, прислонившись спиною к стволу старой корявой оливы, уронив на грудь лобастую, с тугими черными кудрями, мужественную голову.
Впоследствии, в скифских степях Мангышлака, по дороге в Русию, одинокий Андрей, оторвавшийся от церковной общины, ревниво возлелеянной братом Петром, — Андрей Первозванный, воистину Апостол Первый, проходил берегом Каспийского моря мимо залива Актау. Он увидел дряхлого, белого как лунь старца, сидевшего среди шатких ковылей и горькой полыни на земле, глядя себе в колени. Не сразу поднял голову белый старец, когда Андрей подошел к нему и опустился рядом, сев на корточки. А когда старец поднял голову — то в его глазах была такая мерцающая звездная сила прозорливости, которая позволила ему разговаривать с Первым Апостолом Христа без всяких слов — лишь разумной силою взгляда.
— Это ты принес в Степь-Арку благую весть о пророке Исе, который хотел спасти погибающий мир человеков с помощью кроткой Любви?
— Другого способа спасти мир — нет. Или ты знаешь другой, старик?
— Нет, не знаю. Потому и ушел от людей в соленые такыры, и нынче или завтра, считай, я закончил свои бесплодные дни на земле. А кроткая любовь Исы, какою бы великой силой ни обладала, не могла устоять перед железным лезвием ума и огненной ярости человеческой.
— Кто ты, старик, и каково твое имя?
— У меня не было имени, потому что оно ничего не обозначало бы. И вот сегодня-завтра я ушел от всех людей, зверей, птиц и трав, словно меня никогда не было на этом свете — зачем имя было мне нужно? И тебе-то что в имени моем?
— Но ты знаешь имя Господа моего, Иисуса, знаешь учение его в одно слово —
— Я один из тех, чьи имена остались навсегда неизвестными, потому что эти люди были бесполезны для всех остальных людей во все века их существования на земле.
— Почему? — с тревогой в голосе спрашивал Андрей Первозванный, устало обводя взором блекло-серый горизонт Усть-Юрта.
— Мы бесполезны для людей, потому что они спокойно умрут без нашей истины, открытой нам самим Богом. А с нашей истиной они не смогут умереть спокойно, потому что тяжело умирать с мыслью, что тебя словно никогда не было на свете, — сказал старик, не произнеся ни слова, даже не пошевелив своими узкими губами, похожими на розовые шнурки.
— Что значит
— Это значит
У прозорливцев всех времен, эпох, цивилизаций, манвантар, кальп и т. д. язык был один, общий, — незвучащий, и разговор меж ними на слух посторонних происходил безмолвный.
— Но Господь мой был. Имя Ему было — Иисус из Назарета.
— Да, святой Иса был, я знаю. Но тебя-то не было.
— Как же так? И я был рядом с Ним, имя мое было Андрей.
— О тебе узнали только потому, что ты обратил на себя внимание Исы. Не было бы Исы, не было бы никакого Андрея. Вот смотри на меня: я никто, потому что мне не явились ни Иса, ни Мухаммед. Я сам по себе, не нужный Богу, — никто, и я принадлежу только смерти. Вот я и пришел сюда, на такыр, сел на землю и жду смерти, чтобы исчезнуть в ней. А ты уходи дальше, ты же изначально знал свой путь.
— Мы, прозорливцы, все знали свой путь. Меня он привел на косой крест в греческом городе Патра. Тебя он привел на эти знойные солончаки. Но и ты, и я — оба мы оказались бесполезными для людей, и поэтому они нас изгоняли, убивали, подвешивали на кресты, растягивая за руки и за ноги, словно бычью шкуру для просушки.
— Прощай, брат.
— Прощай. Я узнал тебя, брат-прозорливец.
Так мы, сполна познав всю тщетность появления на свет человека без принадлежности его к Богу, поспешили расстаться посреди солончаковой долины, в виду белой, слоистой меловой горы с острой, как египетская пирамида, призрачной вершиной. И я ушел в зыбкие христианские православные волны всепрощения, а я, белоголовый старец, провалился в душные недра Средней Азии, в ее алчную языческую плотскую кочевническую бытность до пророка Мухаммеда, — и мы обрели вечный покой нежелания себе силы, славы и царства небесного на земле. Аминь!
