Радуга тяготения полностью

— Мастер! — вопит он. — Мастер! — Ёлын живет в «Миттельверке» на изолированной квартире, от фабрики в паре-тройке штреков, которых нет ни на одном чертеже. Ёльша одолевает грандиозное виденье: он зрит, какова должна быть здесь, в глубине, архитекторская жизнь, и помощникам предписывает величать его «Мастер». И это не единственное его чудачество. Последние три проекта, представленные фюреру, визуально были великолепны, прекрасная Новая Германия, вот только ни одно здание не умело стоять. На вид вполне нормальные, но спроектированы упасть, как толстяки в опере, заснув, падают кому-то на колени, вскоре после того, как удалена последняя заклепка, последняя опалубка снята с новехонькой аллегорической статуи. Инстинкт смерти у Ёльша играет, как выражаются его маленькие помощники: явление сие порождает немало застольных слухов в войсковой лавке и возле электрокофейников в унынии каменных погрузочных платформ… Солнце давным-давно зашло, над каждым столом в этом сводчатом, почти наружном отсеке своя лампочка накаливания. Здесь ночами сидят гномы, а с ними только лампочки, что светят условно, зыбко… с такой легкостью все может в любую секунду погрузиться во тьму… Каждый гном работает за своим кульманом. Трудятся допоздна. Есть срок — неясно, вкалывают ли они сверхурочно, чтобы к нему успеть, или уже просрочили и торчат здесь в наказание. Слышно, как у себя в кабинете поет Этцель Ёльш. Безвкусные, вульгарные песнопенья пивных. Вот он запаливает сигару. И он, и только что вбежавший к нему гном Подмастерье Кипиш знают, что это взрывная сигара, революционным жестом упрятанная в Ёльшев хумидор неизвестными — и столь бессильными, что анонимность их значения не имеет… — Стойте, Мастер, не зажигайте — Мастер, потушите ее, пожалуйста, это взрывная сигара!

— Переходи, Кипиш, к тем сведениям, что побудили тебя к сему весьма бесцеремонному вторжению.

— Но…

— Кипиш… — Мастерски выдувая облака сигарного дыма.

— Я-я про форму здешних тоннелей, Мастер.

— И хватит вилять. Мой проект основывался на двоякоизогнутой молнии, Кипиш, — на эмблеме СС.

— Но это ведь еще знак двойного интеграла! Вы это понимали?

— А. Да: Summe, Summe[159], как говаривал Лейбниц. Ну разве не…

БАМ.

Ладно. Однако гению Этцеля Ёльша суждена была роковая восприимчивость к образам, связанным с Ракетой. В статичном пространстве архитектора он, вероятно, в начале карьеры временами прибегал к двойному интегралу, находя объемы под поверхностями, чьи уравнения известны, — массы, моменты силы, центры тяжести. Но уже годами он не сталкивался с такими первоосновами. Ныне расчеты его по большей части происходят в координатах марок и пфеннигов, а не функций идеалистических г и в, наивных х и у… Однако в динамическом пространстве живой Ракеты у двойного интеграла смысл иной. Здесь интегрировать значит оперировать при такой скорости перемены, когда время отпадает: перемена обездвижена… «Метры в секунду» интегрируются в «метры». Движущийся объект замирает в пространстве, оборачивается архитектурой — и вечностью. Никогда не запускали. Никогда не упадет.

Вот что происходило при наведении: магнитное поле удерживало в (центре маленький маятник. При запуске выжимались g, маятник смещался от центра к хвосту. К маятнику присоединялась катушка. Она двигалась через магнитное поле, по ней тек электрический ток. Поскольку маятник смещался от центра ускорением на старте, ток был тем больше, чем больше ускорение. Таким образом, Ракета со своей стороны сначала воспринимала ускорение. Люди, наблюдавшие за ней, сначала воспринимали ее положение или расстояние до нее. Чтобы от ускорения перейти к расстоянию, Ракете требовалось двойное интегрирование — требовались подвижная катушка, трансформаторы, электролитическая ячейка, диодный мост, один тетрод (дополнительная решетка, предохраняющая от паразитной емкости в трубе), хитроумный танец заложенных мер предосторожности, дабы перейти к тому, что человеческий глаз видел первым делом, — к расстоянию на траектории полета.