Радуга тяготения полностью

Озера света, волоки тьмы. Бетонная облицовка тоннеля уступила место побелке толстых разломов, на вид фальшивых, словно пещерное нутро в парке аттракционов. Проходы в поперечные тоннели проскальзывают мимо, как трубы контурной продувки, устья вздыхают… когда-то скрежетали токарные станки, веселые токари прыскали СОЖем[161] из медных масленочек… костяшки кровоточили от шлифовальных кругов, тончайшие стальные занозы вгонялись в поры, в складки и под ногти… тоннельная путаница сплавов и стекла со звоном сжималась в воздухе, что походил на кромешную зиму, и янтарный свет летел фалангами меж неоновых ламп. Все это творилось когда-то. Сложно здесь, в глуби «Миттельверке», долго жить в настоящем. Охватившая тебя ностальгия не твоя, но мощна. Все предметы замерли, утонули, обескровлены вечером — предельным вечером. Жесткие оксидные шкуры — некоторые в молекулу толщиной — окутали металл, затуманили человеческое отраженье. Приводные ремни цвета соломы, из поливинилового спирта, опали и извергли последние дуновенья индустриальной вони. Пусть в дрейфе, пусть кишит призраками и приметами недавнего обитания живых душ, се не легендарное судно «Мария Целеста» — не так тщательно замкнуто, пути под ногою бегут к носу и корме по всей недвижной Европе, и плоть наша потеет и идет мурашками не от ручных тайн, не от чердачного ужаса Того, Что Могло Произойти, но от знания о том, что, вероятнее всего, произошло… в одиночестве и под открытым небом несложно раскрыть двери Паническому страху глуши, но здесь у нас городские нервишки, они настигают, когда теряешься или остаешься один на пути, коим шествует врет, когда нет больше Истории, не найдешь дороги назад к капсуле машины времени, лишь опоздание и отсутствие наполняют депо вслед за эвакуацией столицы, и городская родня козлоногого бога поджидает тебя на краю света, они выводят мелодии, что играли всегда, только теперь громче, ибо все прочее ушло или умолкло… души-ласточки, выкроенные из бурых сумерек, взлетают к белым потолкам… эндемики Зоны, они подчиняются новой Неизвестности. Когда-то призраки были подобиями мертвых или духами живых. Но здесь, в Зоне, категории затуманились напрочь. Статус имени, которого ты хватился, которое любишь и ищешь, стал теперь двусмыслен и далек, но сие не просто бюрократия массового отсутствия — есть еще живые, есть уже мертвые, но многие, многие забыли, которые же они. От их подобий проку нет. Здесь, внизу, они лишь обертки, брошенные на свету, во тьме: образы Неизвестности…

Пост-А4-е человечество шевелится, грохочет и кричит в тоннелях. Ленитроп примечает гражданских с именными бирками и в хаки, в подшлемниках с трафаретными «ГЭ» — иногда ему кивнут, блеснув очками под далекой лампочкой, чаще не заметят. Военные рабочие партии ходят не в ногу туда-сюда, брюзжат, таскают контейнеры. Ленитроп проголодался, а Желтого Джеймса не видапь. Но никто здесь даже не спросит, как делишки, и тем более не накормит свободного репортера Ника Шлакобери. Нет, погоди-ка, ну ёшкин кот, а вот и делегация девиц в тугих розовых лабораторных халатах, еле достающих до голых бедер, ковыляет по тоннелю на модных танкетках.

— Ah, so reizend ist! — Слишком много, всех разом не обнять. — Hübsch, was?[162] — Ну-ну, дамы, не все сразу, они хихикают и обматывают ему шею роскошными гирляндами цилиндрических гаек и фланцевых фитингов, алые резисторы и ярко-желтые конденсаторы нанизаны сосисками, обрывки прокладок, мили алюминиевой стружки, прыгуче-завитые и блестящие, как головка Ширли Темпл — эй, Хоган, оставь себе своих гаваек, — и куда же это они его ведут? в пустую штольню, где все закатывают сказочную оргию, что длится много дней, и полно опиатов, и игр, и пенья, и флирта.