Лахуде стало смешно: по всей видимости, парень не совсем в разуме. Какой-то маньяк-одиночка. Нагляделся боевиков, накушался таблеток — и на свой страх и риск предпринял акцию. Чего теперь не бывает! Борис Семенович за годы демократии такого нагляделся, что вряд ли его можно было чем-нибудь удивить.
— Сейф я открою, — заметил спокойно. — Пожалуйста. Но куда ты денешься с деньгами, уважаемый? Это же мой город.
— Разве твой?
— Ты даже этого не знаешь… Мне нравится твоя наглость. Давай решим так: говори, кто тебя послал, и уходи. Другого варианта нет. По-другому тебе хана. Что с бабками, что без них.
— Теряем время, Боря, — поторопил Санин. — Мне на четырехчасовой надо поспеть.
— На Воркутинский?
— Ну да. А какой тут еще ходит?
В кабинете у Бориса Семеновича было два сейфа: один за письменным столом, громоздкий, напичканный японской электроникой, — в нем иногда Лахуда оставлял ночную выручку, если по каким-то причинам не успевал переправить в банк; второй — тайник в стене, искусно задрапированный безукоризненной копией «Махи обнаженной», про него знали только трое — самые надежные, верхушка банды, в их число не входила даже прелестная Элизабет Синцова, нынешняя супруга Лахуды, носившая под сердцем его первенца. Каково же было его изумление, когда Санин, не обратив внимания на большой красивый сейф, прямиком направился к картине, ткнул пальцем и, мерзко лыбясь, распорядился:
— Открывай, Боренька… Минуты идут и не вернутся назад.
Лахуда оглянулся на дверь — и обмяк. Прекрасная спутница бандита, великосветская леди стояла в небрежной стрелковой стойке и целила ему в лоб из небольшого ухватистого пистолета с навинченным на ствол миниатюрным глушителем.
— Да, да, — Санин подтвердил, что это не сон. — Госпожа Блюм никогда не промахивается. Призер олимпиады. Так что, Боря, хочешь маленько пожить, не наделай глупостей. Открывай, тебе говорят.
Встретившись с ледяным гипнотизирующим мерцанием желудевых глаз, Лахуда впервые ощутил, какие чувства испытывает приговоренный к казни. Это не страх и не паника, а какая-то мутная, вязкая, безнадежная слабость, парализующая мозг, — что-то вроде впрыснутого в кровь сильного наркотического киселя. Лахуда дал себе слово, что если все обойдется добром, то перво-наперво разберется с болванами, дежурившими у входа.
Дрогнувшей рукой он надавил секретную пластину, мраморная плитка сдвинулась, приподняв копию «Махи», в стене приоткрылось черное цифровое табло.
— Не тяни, Боря, — поторопил Санин. — А то в лоб получишь.
В стенном тайнике Борис Семенович хранил авральный бытовой припас на случай какого-нибудь внезапного облома: запасные документы на подставное лицо, пистолет-автомат «Кондор-пси» американского производства, саквояж с миллионом долларов в банковских упаковках, килограмм чистейшего героина, расфасованного в пластиковые пакетики по пятьдесят грамм, — вот и все, что влезало в укромную нишу, обитую листами нержавейки.
— Неплохо, — одним взглядом оценил товар Санин. — Саквояж сам понесешь, а для остального найдем какую-нибудь тару.
— Куда нести?
— Как куда? Проводишь нас с Эльвирой на вокзал.
Вот эта невесть откуда взявшаяся «Эльвира» вдруг вывела Бориса Семеновича из равновесия. Он психанул:
— Ах ты, хамло поганое! — взревел, набычась, глаза мгновенно налились кровью. — Да тебя с твоей Эльвирой мои парни на кусочки разрежут. Падаль вонючая!
— О-о! — удивился Санин. — Бунт на корабле.
Он взмахнул обеими руками, но удары нанес в разные места — в голову и в брюхо. Борис Семенович заспотыкался, попытался опереться о стену, но все же рухнул на пол. Ему не было больно, но стало как-то холодно. Много лет прошло с тех пор, как его били в последний раз, отвык он от этого, да вот пришлось вспомнить. С этой минуты он замкнулся в себе.
Полковник помог ему подняться, вместе они дошли до большого сейфа, откуда тоже выскребли разную мелочь — сто тысяч триста в отечественной валюте. Нашлась там и крепкая, нарядная матерчатая сумка с убойной рекламой сигарет «Мальборо».
Упаковавшись, Санин дал «отцу города» необходимые инструкции.
— Выйдем из дома тихо, аккуратно, чтобы комар носа не подточил. Своим ублюдкам сам найдешь, что сказать. На улице сядем в машину. Видишь, как раз поспеваем к поезду. Еще раз прошу, Боря, обойдись без глупостей. Пасть закрыть не успеешь, как уже будешь на том свете. Веришь мне, Боря?
Замкнувшийся в себе, Лахуда лишь хмуро кивнул. Его разбуженному воображению рисовались живописные картинки расправы над этой парочкой, замахнувшейся на самое святое — на частную собственность. Надо только точно выбрать момент.
— А на вокзале что? — спросил он.
— Зависит, Боря, от твоего поведения. Убить тебя я мог и здесь, причем с превеликим удовольствием.
Лахуда не удержался еще от одного вопроса.
— Сам на себя работаешь или как?
— Я не сумасшедший, — ухмыльнулся Санин.
