Из казино выбрались благополучно. Полковник шел рядом с Лахудой, Дарья Тимофеевна держалась чуть сзади. К ней вернулись аристократическая осанка и полусонный вид. Пистолет, который она пронесла в подколенной кобуре, опустила в сумочку и прижимала ее к боку, словно боясь уронить. Лахуда нес саквояж с миллионом, а полковник — сумку с остальным добром. За ними потянулись двое горилл-телохранителей, но хозяин, как научил Санин, дал им отмашку:
— Оставайтесь, ребята, вы мне пока не нужны.
Без приключений спустились вниз, но в вестибюле к ним подкатился юркий человечек в толстом шерстяном свитере и в неприлично узеньких брючках, с пронырливой, как у лисенка, мордочкой.
— Боб, ты куда? У нас же рандеву… или забыл?
— Я ненадолго, Зиновий. Вот только провожу…
Человечек задержался цепким взглядом на Дарье Тимофеевне, брезгливо скривившей губы. Что-то его, видно, насторожило.
— Господа, кажется, приезжие? Из столицы-матушки?
— Оттуда, браток, оттуда, — благодушно прогудел Санин. — И вашего босса скоро переманим. Не тот у него размах, чтобы в вашем болоте гнить.
— Боб, что я слышу? Это правда?
Казалось, выигрышная минута, чтобы подать сигнал, но Борис Семенович ею не воспользовался. Он верно оценивал диспозицию. Эти двое, особенно стерва с пушкой, мешкать не станут. В сложившейся ситуации требовалась потоньше игра.
— Потом, потом, Зиновий. Передай Гарику, я на вокзал и обратно. Пусть последит за порядком.
Человечек открыл рот и тут же его захлопнул с характерным щелчком зубных протезов. Отступил, не сводя алчного взгляда с Дарьи Тимофеевны.
— Мадам, надеюсь, вам у нас понравилось?
Дарья Тимофеевна вскинула брови, словно увидела заговорившую зверушку.
На улице из-за деревьев выступили трое янычар в кожанах, но, не получив знака, близко не подошли. Санин любезно распахнул перед Лахудой дверцу неприметной «тойоты».
— Прошу, милейший.
Сам втиснулся следом, Дарья Тимофеевна уселась за баранку. Включила движок, но с места не трогалась. Санин сказал:
— Напрасно ты это сделал, Боря.
— Что такое? Что я сделал?
— Про вокзал вякнул. Не надо считать других дурнее себя. На этом ваш брат всегда спотыкается.
— Но я…
— Теперь так, Боря. Если за нами увяжутся, сдохнешь прямо в машине, сволочь.
— Никто не увяжется, — Борис Семенович с тяжким вздохом откинулся на сиденье. Страха в нем по-прежнему не было, хотя он уже понял, что влип основательно. Злило больше всего, что никак не мог разобраться, откуда надуло заразу. Никаких догадок. По дороге предпринял попытку прояснить положение.
— Вас, похоже, Бельмонтович навел? Но ведь он бешеный, всем известно. Я могу представить гарантии…
— Не надо.
— Что не надо?
— Никаких гарантий не надо, Боря. Есть звери пострашнее Бельмонтовича.
— Это кто же?
— Думай, Боря, думай. Вокруг марафета они стаями бродят.
Вот и весь разговор.
Воркутинский спецпоезд задерживался в Н. ровно на минуту: сбрасывал почту и забирал казенный груз. Пассажиров на ночном перроне, кроме них, не было. Проводница из десятого вагона спустила трап. Борис Семенович, довольный оттого, что кошмар кончается, начал прощаться, ехидно пожелал парочке счастливого пути (у него уже созрел план, как перехватить их на следующей станции), и тут же почувствовал, как в бок уперлось железное дуло. Женский голос, похожий на ветерок, дунул в ухо:
— Пошел в вагон, мразь!
Он не посмел ослушаться.
В тамбуре они остались вдвоем с Саниным (— Покурим, Боря, выспишься еще!), дама, прихватив саквояж и сумку ушла с проводницей. Лахуду опять затрясло. У него возникло странное ощущение, что он трясется не в поезде, а очутился в ракете, уносящей его в небеса. Тусклая лампочка еле освещала аскетическое лицо случайного попутчика с застывшей на нем насмешливой гримасой. Он угостил Лахуду сигаретой:
— Извини, американских нету. Но ничего, подыми напоследок «Явой».
— Почему напоследок? У нас же уговор.
Санин поднес огонька.
— Какой уговор, опомнись, Боря! Я же не Бельмонтович.
Слова, интонация, ухмылка — все, все было настолько абсурдным, что у Лахуды сперло дыхание. Поезд давно набрал полную скорость, когда Санин склонился над наружной дверью и начал ковырять в замке какой-то железкой. Он повернулся к Лахуде спиной, и у того появилась возможность шарахнуть его по затылку. Но эта мысль мелькнула в голове, будто шорох. Воля Бори была парализована, сердце сковал ужас. В смятенной душе возникло робкое желание попросить пощады, предложить откупного, но не хватило времени. Санин обернул к нему смеющееся лицо.
— Парашютиком давно не прыгал?
— Как это — парашютиком?
— Значит, не прыгал… А я в детстве любил сигануть с вышки. Такие, брат, незабываемые ощущения. Ну ничего, сейчас попробуешь.
Открытая дверь зияла черной дырой в вечность.
— Вы с ума сошли! — из последних сил запротестовал Лахуда.
— Не я, Боря, а ты. Целый город замордовал, как только не совестно.
— Не трогайте меня… Я, я…
— Не дрейфь, Боря, руки-ноги поломаешь, зато живой останешься. Насыпь песчаная.
