У него было собственное мнение о происходящих в России переменах. Он не видел в них катастрофы. Это пересменок. Прежние узурпаторы, выступавшие в коммунистическом обличье, царствовали семьдесят лет, пока не канули в Лету, следующие, кто сумеет накинуть на страну новое ярмо, еще не пришли. Образовалась временная яма, черная дыра, куда и хлынула всякая нечисть. Лихая маргинальная сволочь всех национальностей и всех слоев прежнего общества воспользовалась сломом государственных укреп, чтобы хорошенько погреть себе руки; но их самих скоро (признаков сколько угодно) затянет в ту же воронку, что и коммунистов. Кто придет на смену — вот в чем вопрос. Китаец сказал, что нация деградировала, у нее, дескать, расколото культурное ядро, — это пустые разговоры. Кто может судить об этом наверняка и где находится, в чем состоит то самое ядро? Если брать русского мужика, то он каким был, таким и остался. Глядит в удивлении на охваченный пламенем дом, на сыплющийся с неба град, на иноземные рожи, поучающие с экрана, как правильно жить, уныло чешет в затылке и бормочет одно и то же: авось образуется. И в результате, как всегда бывало, окажется прав: все действительно так или иначе образуется, а он, мужик, по-прежнему будет пахать землю, отстраивать спаленный дом и учить детишек ловить неводом рыбу. Если же обратиться к интеллигенции, то с ней еще проще. Как щука на блесну, она кидается туда, где сытно пахнет, а если при этом слышит колокольчики любимых манков — свобода! демократия! общечеловеческие ценности! — и прочую чушь в этом роде, то становится практически невменяемой. Тогда уж, как пелось в забавной песенке, вообще «делай с ней, что хошь». В интеллигенции, а точнее в тех, кто сам себя так именовал, Егоров давно разочаровался: интеллектуальная гниль на хребте рабочей лошади — вот что это такое. В конечном счете при любых общественных потрясениях она покорно поворачивает за новым хозяином, за тем, кто сумел доказать свою силу, и начинает служить ему с той же шизофренической преданностью, с какой служила свергнутому. В первую очередь это относится, разумеется, к так называемой творческой элите, ко всем этим актерам, художникам и инженерам человеческих душ. Про них замечено: плюнь в глаза, скажет — божья роса. Кроме огромного количества прочитанных книжек, у нее никогда ничего не было за душой. Не Егоров вынес приговор интеллигенции, а российская история, которая на своих головокружительных поворотах в первую очередь избавлялась от нее, как от чумной бациллы.
Он осторожно поинтересовался:
— Объясните, пожалуйста, мой друг. Вот вы затеваете опасные игры с Зенковичем, с кавказцами, неужто только ради добычи? Или вам важен сам процесс?
Китаец сожмурил веки, кивнул с пониманием.
— Вы не совсем точно сформулировали. Под словом «добыча» можно понимать многое: деньги, жизненное пространство, сферы влияния, человеческие ресурсы… Да, конечно, все это имеет значение, но китайцы не более жадный народ, чем другие. Они путешественники, странники. Между нами разница в том, что русские большей частью игроки, люди азарта, а нам ближе стройные математические комбинации. Я ответил вам, Глеб Захарович?
В таком духе поболтали еще с полчаса и расстались, чрезвычайно довольные друг другом.
Сергей Петрович чувствовал себя превосходно. На Лизу никто больше не покушался, а сам он накануне получил последнее предупреждение от Генерала. Звучало оно так: если он, Литовцев-Лихоманов-Чулок еще раз сунется не в свое дело, разговор с ним пойдет по всей строгости военного времени. Предупреждение пришло по факсу, и Сергей Петрович отнесся к нему с юмором.
Он сидел у себя в кабинете, украшенном репродукциями картин Репина и Айвазовского (повод Лизе для насмешек, оказывается, у него совершенно нет эстетического вкуса), попыхивал кленовой трубкой, набитой турецким табачком, и пытался вникнуть в текущую документацию, но терпения его хватило ненадолго. Со словами: «Ах, черт тебя побери!» — снял трубку и набрал номер Козырькова, с которым разговаривал в это утро уже три раза. Каждый раз спрашивал, нет ли чего новенького по Зенковичу? Начальник безопасности «Русского транзита» отвечал сухо: — Нет, ничего! — злился, но иначе с ним нельзя. Иннокентий Павлович никогда не разворачивался в полную силу, если видел возможность переждать. Трех напоминаний за одно утро было достаточно, чтобы он завелся. Так и получилось. Снова услыша в трубке бодрый голос директора, Козырьков не стал дожидаться упоминания о Зенковиче.
— Ищем, Сергей Петрович. Все каналы задействованы.
— Скажи, Иннокентий Палыч, ты уверен, что его ведут китаезы?
— Ведут — да. Но сомневаюсь, чтобы они это сами затеяли. Масштаб не тот. Никакая банда в одиночку не потянет. Ты же читаешь газеты. Племянник уже практически в министерском кресле.
— Ладно, разберемся… Уж больно они активные. В четырех местах меня проткнули.
Козырьков скептически хмыкнул.
— Не шатайся по притонам, Сереженька. Я вот, видишь, никуда не хожу, по вечерам внучат воспитываю — и, гляди, пока целый.
