— Чего, думаешь, не знаю?! — Нищий усмехнулся с хитроватым прищуром. — Думаешь, скажу, что и без всяких праздников… да?
— Ничего не думаю.
— Шестилетие вашей компании.
— Что?! Однако… — Она покачала головой. — А ты, Саня, информирован.
Вот тут-то его губы расплылись в горделивой улыбке, и он, словно смакуя каждое слово, произнес:
— Ра-бота та-кая.
Нищий весь сиял.
Болек неожиданно подмигнул ему. Лелек, указав на карман, куда нищий убрал деньги, добродушно заметил:
— Неплохо поднялся, а? За разбитый нос-то? Может, купишь мой платок?
Улыбка тут же сползла с лица нищего.
— Шутка, — успокоил его Лелек, взглянул на Болека, и они весело хлопнули друг друга по рукам.
…Сегодня нищий стоял на своем рабочем месте, наблюдая, как они усаживались в лимузин.
— По-моему, этого пассажира надо отсюда убрать, — изрек Болек. — Картину портит.
— Ладно, он же увечный, к тому же на голову болен. Пусть живет, — откликнулся Лелек.
— Говорят, если подержаться за увечного, за сухую руку там или чего, и загадать желание…
— Слышь, — прервал его Лелек, — я не знаю, у кого из вас дыра в голове — у него или у тебя.
— Да ты хорош… Потом эти-то, дураки блаженные…
— Боря, слушай сюда. Подержаться надо за горб горбуна, а не за обрубок инвалида, тогда…
Она уже не могла всего этого слышать. Она лишь слегка повернула голову, посмотрела на нищего и… улыбнулась ему. И тот в ответ ее поприветствовал, помахав рукой. Быстрый, чуть заметный жест.
Уже позже она поняла, что было не так.
— Вот засранец. — Она усмехнулась.
— В чем дело? — поинтересовался Болек.
— Все в порядке, — сказала она, — просто вспомнилось…
Она вдруг поймала в зеркале заднего обзора взгляд Лелека… Теперь она уже привыкла к этим неожиданным взглядам, совершенно преображающим его лицо. Но когда это случилось в первый раз, ей пришлось в корне изменить свою точку зрения на галерею портретов антиинтеллектуалов. И Болек, и Лелек были абсолютно корректны с ней, выполняли все ее капризы и не досаждали своим обществом, всегда оставаясь в тени. Но —
— Что, Вика, заблудились?
— Нет, — ответила она и тут же, понимая, что она вовсе не обязана перед ним оправдываться, произнесла со строгостью в голосе — по крайней мере она очень надеялась, что получилось со строгостью: — А почему вы торчите здесь?
Но Лелек не стал сжигать мостов. Она так и не получила ответов на интересующие ее вопросы. Потупив взор и даже чуть виновато он произнес:
— Борис ждет в холле. Я просто встретил приятеля. Извините, если что не так.
Это все, что он сказал. И еще пожал плечами, как бы говоря своему знакомому: вот такая вот, брат, служба. Но перед этим Лелек бросил на нее быстрый взгляд. Чуть насмешливый, проницательный и совершенно преобразивший его лицо. Этот взгляд, казалось, мгновенно прощупал изнанку ее мыслей, и она с какой-то пугающей ясностью поняла, что ответы на ее вопросы никогда не будут сформулированы, только, если хочет, она их уже получила. Ответы ее не радовали. И еще. Поймав этот короткий взгляд, она сделала еще одно открытие: Лелеку вовсе нечего делать в галерее портретов антиинтеллектуалов. На какой-то короткий миг она увидела его подлинное лицо. И тот, кто думает по-другому, очень сильно заблуждается. Потому что ей открылось наличие не только холодного и жестокого ума, но и неожиданно какая-то простая и грубая мужская привлекательность. Это ее смутило. И еще больше — напугало, вызвав чувство губительной обреченной покорности.
Но она сумела справиться с собой: теперь она уже привыкла к этому взгляду. И на вопрос «В чем дело?» ответила: «Все в порядке».
Хотя она поняла, что было не так. Нищий себя выдал. Он ее поприветствовал очень быстрым и очень ловким жестом, поприветствовал правой рукой, спрятанной в черную кожаную перчатку. Той самой, которой он якобы не сможет поднести ко рту и стакана.
Что тут поделаешь? Все в этой жизни пытаются устроиться получше. Чистая игра получается не всегда. И не у всех. Порой приходится передергивать. А порой идти на вещи пострашнее, чем больные руки. Уж кто-кто, а она про это знает не понаслышке.
Подполковник милиции Валентин Михайлович Прима поднялся на подножку спального вагона уже отходящего поезда и улыбнулся симпатичной чернявой проводнице:
— У меня место пять, дочка.
— Проходите, третье купе. До конца?
— Да, в Москву едем, дочка. В столицу.
