Конечно, он мог воспользоваться проходящим через Батайск поездом (например, кисловодским — говорят, очень хороший поезд), да, поразмыслив, решил ехать из Ростова. Все же фирменный, «Тихий Дон», и в Москву приходит удобно, на Казанский вокзал. И потом, как ни странно, дешевле, хотя Прима ехал за казенный счет. Не поскупились в управлении, средств постоянно не хватало, но Приме удалось выбить СВ. И он очень надеялся, что окажется в купе один. Ему еще надо было поработать, подумать, дожать разрабатываемую версию до конца. Честно говоря, прилично дожать, потому что теперь придется взвешивать каждый свой шаг.
С кисловодским поездом вышло б дороже, он идет через Украину, и вот дожили до такого позора, что хохлы теперь снимают свою таксу. Разъединили людей, перессорили всех, а кто от этого выиграл? Воры да прочее преступное отребье! Да что говорить — преступный мир старой, еще советской закалки, так сказать, воры его молодости выглядят просто невинными благородными жуликами по сравнению с пришедшей сменой. Как в той книжке О. Генри. Прима усмехнулся, проходя в купе, и сразу понял, что, по крайней мере, пока даже и намеков на присутствие второго пассажира не видно.
Была еще одна причина, по которой Прима выбрал «Тихий Дон». В кисловодский поезд он сядет (слово-то какое!) только тогда, когда все это закончится и он, усталый, больной человек, возьмет наконец свою жену Валюшу и махнет с ней на воды. Потому что пора уже подумать и о себе. Хотя в последнее время все его недуги вроде бы несколько притупились, вот и язва уже который день не дает себя знать. И настроение по утрам хорошее, и, как говорится, стул нормальный и в положенное время. А все, что надо было, — маленький успех, небольшой шаг от темной трясины, которая чуть было не поглотила Приму. Небольшой успех, к которому он так долго шел.
Взял Валентин Михайлович Железнодорожника. Все, точка! Взял паскуду. Вцепился в него мертвой хваткой и уже не отпустил. И сразу же ощущение ватной пустоты в районе желудка почти рассеялось. И самое громкое дело с поимкой маньяка — серийного убийцы — теперь связывается с его именем. Трудно сказать, приятно ли это; наверное, излишним честолюбием Прима не страдал, но все же… И налетели сразу корреспонденты, как вороны, мишура… Валентин Михайлович сначала отказывался от интервью, нечего языками чесать, это вон пусть прокурор по области плюсов набирает, а Прима все свое получил. Но когда Алеська закричала, что папу показывают по телевизору, чего скрывать, было приятно… Как хотите называйте — долг не долг, а остановил его он, и теперь одной бешеной тварью на улице будет меньше. Прима свое получил. И девочки его смогут ходить по улице спокойнее. А громкие слова — так не приучен к ним Прима. Об одном лишь сожалел — что не смог взять Железнодорожника раньше. Да еще, пожалуй, что не пристрелил его в момент задержания. Прима отгонял от себя саму мысль о том, что могло быть тогда с Алеськой, с его младшенькой и, наверное, любимой дочурой (хотя и говорят, что нет у родителей любимых детей), если б не подоспел Алексашка. Выходит, ему он обязан жизнью своей младшей. Да и не только Прима. Вот тебе и городской дурачок, низкий ему поклон в ножки. Вряд ли Железнодорожника удалось бы так быстро взять, если б не Алексашкин рисунок. Прима так и заявил газетчикам. Именно этот рисунок, портрет, выполненный с фотографической точностью, позволил взять маньяка по горячим следам. Только на Алексашкином портрете Железнодорожник выглядел… по-другому, что ли? Хотя сходство фотографическое. Но… Алексашка умудрился увидеть в нем что-то еще, от чего… брала жуть. Прима помнит, как он в детстве был в Пятигорском краеведческом музее, и помнит картину по произведению Лермонтова «Демон». Там все было другое, но… глаза. Прима, оказывается, на всю жизнь запомнил фразу экскурсовода, хотя узнал об этом только сейчас. «Провалы в потаенный адский пламень». Так это назвал в то давно отцветшее утро экскурсовод. Точно такие же глаза были на рисунке Алексашки.
