«А господин на трибуне продолжал гнуть свою линию. Одна полная ненависти тирада сменяла другую. Между ними – слезливые, умеренно пространные упоминания о родине. Когда он в конце концов выкрикнул, что “граница по Одеру-Нейсе никогда не будет признана”, с нас было достаточно. Мы молча переглянулись и решили уйти. Не дожидаться же в самом деле, пока нас изобьют все те, кто сейчас с таким недоверием и так враждебно смотрел на нас, выставленных на всеобщее обозрение. Любовь к “молодому поколению” обернулась нескрываемой ненавистью. Тут даже самые неоспоримые аргументы ничего бы не изменили. Когда мы встали, я не отказал себе в удовольствии отреагировать на заявление касательно границы по Одеру-Нейсе, сказав вполголоса: “С меня хватит”. Лучше бы я этого не делал. Ведь нам предстояло пройти от первого до последнего ряда сквозь строй клокочущих от ненависти стариков.
Первые две трети пути мы одолели благополучно. Но когда почти дошли до конца зала, кто-то из сидящих справа подставил мне ножку, слева протянулась старческая рука и схватила меня за рукав. Ещё два-три старца набросились на меня. Мне удалось вырваться. Но в дверях меня снова схватили. Восемь или десять сизоголовых скрутили меня, прижали к стене и начали избивать. Это был какой-то кошмар. Костлявые тощие руки стариков били беспорядочно, хотя каждый старался не промахнуться. К тому же сидевшие в зале подзадоривали их, из рядов доносились шипение и возгласы: “Правильно!”, “Так ему!”, “Врежь как следует!”, “Прикончить эту свинью!”. Самым опасным из моих противников был тот самый хорошо тренированный господин, из сорокалетних, которых я упоминал. Он крепко обхватил меня и подставил другим так, чтобы удобнее было меня бить.
Мне снова удалось вырваться. Я выбежал в фойе. Жена и мой друг уже бежали вниз по лестнице. Я хотел последовать за ними, но у касс стояли ещё пятеро. Двое уже снимали куртки. Из зала тоже напирали. Я был в ловушке. Сегодня я смеюсь, вспоминая, как воспользовался приёмом Эррола Флинна из его фильмов “плаща и шпаги”: швырнул в сторону преследователей кассовый столик. Правда, в тот момент мне было не до смеха, это была единственная возможность чуть-чуть опередить преследователей. И это мне удалось, но только до лестницы.
Свора нагнала меня и пыталась столкнуть вниз. Особенно старался самый молодой и сильный.
Я ухватился за перила. Кто-то сказал негромко: “Сбросьте его вниз”. И он не шутил. Меня схватили за ноги, попытались поднять. Мне было ясно одно: нужно уцепиться, удержаться… Иначе меня сбросят в пролёт. Несмотря на жаркую схватку, я почувствовал, как у меня мороз пошёл по коже. Жена кричала непрерывно: “Да отпустите же его!”.
Теперь, когда я это пишу, она говорит, что в самом деле боялась за мою жизнь. Истеричные старцы были готовы на всё. Эту сцену вполне можно использовать в фильме ужасов.
Неожиданно, как по команде, меня выпустили, и преследователи побежали в зал. Прислонившись к перилам, еле дыша, я смотрел, как по лестнице большими шагами поднимаются трое полицейских. Их вызвал по телефону мой друг. Участок располагался на улице напротив, и поэтому полиция имела возможность проявить оперативность.
Теперь я должен честно признаться, что впервые в жизни с радостью ожидал приближения стражей закона. Полиция не всегда вела себя по отношению ко мне по-дружески, но в данном случае, безусловно, помогла мне в самой критической ситуации. Возможно, правда, подоплёка событий была ей ввиду спешки ещё недостаточно ясна.
Однако это пришедшее в последнюю минуту спасение не было кульминацией случившегося. Последовавшее за ним затмило всё предшествующее.
Услышав, что случилось, полицейские захотели установить личности главных участников побоища.
“Пойдёмте в зал, они же ведь ещё там, – предложил старший. – Вы сможете опознать их до того, как они улизнут”.
Мы вошли. В ту же секунду участники встречи поднялись с мест и, дабы достойно завершить мероприятие, от начала до конца бывшее сплошным анахронизмом, запели гимн. Разумеется, как это и можно было ожидать от “вечно вчерашних”, старый его вариант, где первая строфа, от которой за версту несло шовинизмом, официально не разрешена к исполнению.
“Германия, Германия превыше всего…” – глухо звучал хор мумий, из которого иногда выделялось дрожащее старушечье сопрано.
Они, разумеется, понимали, что означает тот факт, что я вернулся в зал в сопровождении полиции, но продолжали петь.
Мы прошли между рядов, разглядывая лица. Никто не повернул головы, все тупо глядели остекленевшими глазами перед собой, только иногда то один, то другой, мимо которого мы проходили, косил на нас глазом.
“От Мааса до Мемеля, от Эча до Бельта…”. Да, это бы их устроило.
Мумии поют, мы идем между рядами. Сцену, в которой было даже что-то призрачное, никакой режиссер-сюрреалист не сделал бы более впечатляющей.
