Майнхоф доставляют в полицию. Ей не разрешают позвонить адвокату. Полиция обещает предоставить своего адвоката, но не делает этого. Майнхоф отказывается дать отпечатки пальцев. Ей угрожают общей анестезией (как с Кармен Кролл, едва не убитой огромной дозой эфира). Отпечатки взяты. Впрочем, у полиции нет отпечатков Майнхоф для сравнения с пальцами арестованной – а полиция не уверена, что схвачена именно Майнхоф. Её насильно раздевают, определяя наличие брюшного шрама (кесарево сечение). Полиция хочет сделать рентгеновский снимок головы арестованной, дабы сравнить со снимком в старой медицинской карте Майнхоф, найденной одним из полицейских. Ночью её доставляют в травматологическую клинику. Майнхоф вновь сопротивляется, требуя адвоката. Её держат 4 полицейских, за руки и ноги. Связывают. Завязывают глаза. Бьют. Один из бьющих выражает сожаление, что «у нас больше нет Гитлера». Другой говорит арестантке, намекая на то, что левые называют полицейских «свиньями»: «Мы люди как люди, когда надо, свиньи, а если нужно, то дикие кабаны». Рентгеновский снимок головного мозга сделан. На снимке видна железная пластина, последствие операции. Ульрика Мария Майнхоф опознана.
Фотографии арестованной попадают в прессу. Раздутое опухшее лицо Майнхоф выдаёт, что арестантка сильно избита.
16 июня, Кёльн. Майнхоф заключена в одиночную камеру в отделе тюрьмы для психически больных женщин. Она изолирована от остальных заключённых на том основании, что она политический агитатор.
В подполье Майнхоф пробыла 13 месяцев, примерно столько же – 14 месяцев – продержалась Мюнстерская коммуна. Но, говоря о героическом периоде жизни Майнхоф, Александр Тарасов разумеет не только эти 13 месяцев – он сказал о «последнем периоде», т. е. до самой смерти. Ибо герилья Майнхоф не закончена: она следует завету Бланки, процитированному в «Концепции…» (и выделенному курсивом) – «…
«Людей, отказывающихся прекращать борьбу, сломать невозможно – они побеждают или умирают, вместо того чтобы потерпеть поражение и умереть» (из документов РАФ 1972 г.).
16–17 июня, ФРГ. Фритц Родевальд, узнавший, что он сдал не просто двух красноармейцев, но самого известного антифашиста Европы, пытается спасти своё положение левого, репутацией которого доселе пользовался, и говорит в интервью, что он против истерии вокруг «терроризма», и что мотивы РАФ тоже можно понять. Это только ухудшает его положение: для левых оставшись предателем, в глазах правых он теперь симпатизант РАФ.
18 июня, ФРГ. Спохватившись, Родевальд заявляет на пресс-конференции, устроенной его адвокатом, что он и его подруга Винкельвосс не имеют никакого отношения к РАФ, они не знали, что у них хотят остаться рафовцы, и что он «положил конец кровавой истории». Но добавляет, что готов пожертвовать награду, полученную за выдачу Майнхоф, на защиту заключённых партизан, поскольку в нынешней накалённой обстановке должной защиты у них нет. То есть вновь пытается сыграть роль ласкового теляти, что двух маток сосёт. Но выйдет обратное – до конца жизни он будет меж молотом и наковальней.
19–20 июня, Кёльн. В отличие от адвоката Родевальда, адвокат Ульрики Майнхоф Генрих Ганновер не выступает с подзащитной на конференциях – он и пробился-то к ней только через 4 дня после ареста. Ранее ему не сообщали, где она. Обращения в суды не помогали.
Условия содержания Майнхоф в тюрьме Оссендорф тяжелее, чем у остальных заключённых. Она в режиме «тотальной изоляции». Камера выкрашена исключительно в белый цвет, звуконепроницаема, освещается всю ночь. Узницу контролируют почти ежечасно, в том числе несколько раз каждую ночь. Купаться можно только раз в неделю. С другими заключёнными общаться нельзя, нельзя даже видеть и слышать их. Слышать и видеть нельзя вообще ничего, даже цвета, кроме белого.
