— Ay-ooooh! Ay-oh ro-ro ro-roy! — снова пропевает он и опять, и опять на разные лады тянет, словно испытывает зрителей на прочность, смогут ли они так. Они могут — и Фредди просто в восторге. — Отлично! — восклицает он, и ему снова в ответ крики, и лишь когда они слегка стихают, он продолжает: — Прежде чем начать, хочу сказать, что я люблю вас. Всех. Правда! — добавляет он, когда со всех сторон слышится ропот, как ему кажется — неверия. — Я люблю вас!!! — орет он, и толпа снова отвечает, реагирует, как единый живой организм, и Фредди снова ощущает эту невероятную волну энергии, прокатывающуюся по стадиону. Уши глохнут от криков, его пробирает до мурашек, но он готов слушать их еще и еще — настолько это завораживает.
Он поднимает руку, призывая к тишине, и освещение гаснет повсюду, оставляя лишь пятачок рассеянного света на сцене, но сияющая голограмма под потолком все же разгоняет мрак, позволяя видеть зрителей. И когда на стадионе наступает почти идеальная тишина, Фредди опускает руку и напряженный воздух разрывают первые аккорды «The show must go on».
Первые несколько секунд музыка почти заглушается криками, но на самом деле песня не предполагает веселье, поэтому вскоре все замирают, вслушиваясь в голос Фредди, который начинает петь. Фредди подозревает, что многие из пришедших, если не все, знают печальную подоплеку этой песни.
Она пронзительно грустная, почти до слез, если слушать, о чем ее слова. Фредди и Брайан знают это как никто, они вместе писали ее, и это был первый раз за всю их карьеру, когда они обсуждали смысл каждого слова и что именно Фредди хочет этим словом сказать. Песня для него была насквозь пропитана неизбежностью, он пел о том, что скоро уйдет из этой жизни, и сейчас Фредди ощущает то же самое, потому что воспоминания живы в нем как никогда. Он боялся, хотя и не показывал вида. Ему было тяжко жить и страшно умирать.
Когда он поет строчку «My soul is painted like the wings of butterflies», за его спиной появляются цветные голографические крылья бабочки, и это в общем-то довольно символично. Папарацци так разукрасили его образ, залезли ему в душу, о нем писали столько неправды в газетах, что он чувствовал себя клоуном, выставленным на посмешище. Но он был бессилен, и оставалось только смириться и махать этими крыльями. По крайней мере, он мог летать — вот такая ирония.
Но, как говорится, шоу должно продолжаться несмотря ни на что, и Фредди поет наперекор всему, он пел тогда, еле стоя на ногах, и поет сейчас — полный сил и совершенно молодой. Он и не знал, какой на самом деле рассвет ждет его впереди, они все думали, что жизнь кончена, но теперь они тут, и всё плохое, что случилось с ними — в прошлом. Это ли не чудо?
Наверное, это не самое лучшее начало концерта, у него глаза на мокром месте от переполняющих эмоций, и когда он на миг поворачивается к ребятам, то видит, что и они не остались спокойными. У них впереди еще много печальных песен в программе и много веселых, но Фредди вдруг чувствует некоторое облегчение. Он не знает почему, возможно, сцена действует на него так, и он просто перегорел, пока пел, а возможно, слушатели забрали часть его боли себе, но он уже не хочет реветь навзрыд при воспоминаниях о том, что было. Все, что остается, это светлая грусть об ушедшем и щемящее сожаление, когда он кидает мимолетный взгляд на Роджера, виртуозно орудующего палочками, крутящего их между пальцами, словно он гуру барабанных палочек. На самом деле, это действие Фредди всегда завораживало, оно невероятно возбуждающее, поэтому он просто не может сейчас промолчать.
— Роджер Тейлор, дорогие мои! — говорит он, указывая рукой на барабанщика, толпа шумно аплодирует. — Согласитесь, он просто секси, когда сидит за этими своими барабанами!
Конечно, с ним соглашаются, да так, что потолок готов рухнуть. Роджер улыбается, и наконец-то Фредди не видит грусти в его глазах. Тейлор еще пуще прежнего играет своими палочками и проходится дробью, отбивая одному ему известный ритм. Бри и Джон тоже улыбаются во все зубы. Фредди рад, что на лицах друзей больше нет грусти.
— Ну, вообще-то мы все тут секси, — добавляет он, потому что считает несправедливым выделять кого-то одного, в ответ ему слышится одобрительный гул. — Джон Дикон и Брайан Мэй — уверен, вы их знаете — но только посмотрите, как виртуозно они заставляют петь свои гитары. У этих парней просто волшебные пальцы, я отвечаю! — заявляет он, прекрасно понимая, какой подтекст несут в себе его слова, но в нем словно снова поселился прежний озорной чертенок.
Бри играет пару аккордов, а Джон шутливо трясет пятерней, чтобы все видели, какие у него пальцы. Фредди уверен, очки многих уже вовсю приближают эту ладонь. Ему снова хочется смеяться. Сегодня совершенно необычный и безумный день, сотканный из противоречий. Его они запомнят навсегда.
— Как насчет повеселиться?! — спрашивает он и подходит к пианино, оставляя микрофон висеть у своего лица. — Don’t stop me now?! — спрашивает он, и, естественно, с ним все согласны.