Свернув за угол, Лейб оказывался среди хозяйственных прилавков. Здесь торговали замками, водопроводными кранами, старыми утюгами, разводными ключами, болтами и гайками всех размеров. Среди всего этого хозяйственного изобилия был прилавок, где пара спецов в тельняшках продавали удочки и рыболовные снасти. Здесь Гройсман встречал постаревшего, но все еще крепкого соседа Ивана.
Энергично помахивая бамбуковым удилищем, тот проверял его на изгиб. Увидев Гройсмана, воскликнул:
– О, Лев Саныч! Доброе вам утречко! Вот удочку хочу купить. Шоб вам был крупный фиш! А то, когда я коропа приношу, Рива Марковна говорит, шо мелкий. У Петровича, говорит, больше. Обидно такое слышать… Все ж знают, шо у Петровича не рыба, а тюлька! Так ведь, Лев Саныч?
– Вот она, конкуренция… – улыбаясь, произнес Гройсман.
– От за шо я вас уважаю, Лев Саныч, так за то, шо вы умный человек, – улыбнулся ему в ответ Иван. И, сделав заговорщицкое лицо, доверительно сообщил: – Я за эту конкуренцию, между прочим, тоже думал. И знаете, шо я вам скажу? Будет конкуренция – будет порядок! Не будет конкуренции – не будет порядка! Но надо… Только не обижайтесь, ладно! Обещаете?
– Ну, обещаю…
– Надо, шоб конкуренция была без еврэев!
– Почему? – удивился Гройсман.
– А иначе… – хитро улыбнулся Иван, – все деньги будут у вас!
– От паразит! – расхохотался Гройсман и, похлопав Ивана по плечу, добавил: – А коропа завтра принеси. Рива Марковна обрадуется!
Побродив так час-полтора и как следует зарядившись живительной энергией базара, Гройсман наконец отправлялся за покупками.
Вначале возвращался в павильон. Миновав многочисленные прилавки со свининой, отправлялся в угол, где торговали телятиной и говядиной. Придирчиво щупал, осматривал и даже обнюхивал мясо. Потом говорил продавцу в фартуке, надетом поверх несвежего, в розовых пятнах, белого халата:
– Кило грудинки свешай!
– Без сортового разруба… – правя на мусате нож и демонстративно глядя в сторону, лениво отвечал толстый Аркаша.
– А ну посмотри к мене! – повышал голос Гройсман.
Аркаша поворачивал голову. Увидев, с кем говорит, нехотя менял тон:
– Ладно, для вас вырежу… Только ша – это раз! И быстро убрали – это два.
Уложив обернутую в газету грудинку в авоську, Гройсман шел в молочные ряды. Подставляя торговкам тыльную сторону ладони, чавкая и причмокивая, пробовал творог и сметану. Купив полкило того и другого, покидал павильон и возвращался в овощные ряды. Обстоятельно поторговавшись, покупал по десятку яблок и груш. Пока их пересыпали в авоську, он заказывал торговке за соседним прилавком пару кило картошки. Пока та взвешивала, Гройсман ее подначивал:
– Жиночка, где ж это растет такой горох?
– Какой горох! – возмущалась торговка. – Синеглазка, высший сорт!
– Хорошо, хорошо! Пусть будет синяя глазка! Только не жалей, сыпь с походом!
Потом, выбирая на «привозе» яйца, он разглядывал их на просвет. Покупая петуха, тщательно его ощупывал и интересовался, чем кормили.
По мере того как авоська наполнялась продуктами, Гройсман двигался к выходу. Перед тем как покинуть базар, останавливался в ряду, где торговали семечками. Перепробовав все и для порядка поторговавшись, он покупал стакан «на дорогу» и, довольный, отправлялся домой.
Встречая по дороге знакомых, которые по двое-трое собирались в соседних переулках и говорили исключительно на идише, Гройсман ненадолго к ним присоединялся. Исключительно для того, чтоб сообщить, что купил сегодня «а-мэцие». Это слово означало что-то вроде: «самый лучший товар по самой низкой цене, которую сегодня смог получить только я, и никто другой». Возвращаясь домой, он торжественно отдавал покупки жене. Рива их принимала и, не разглядывая, несла в кухню. Иногда они даже шли в дело.
Если на рынок Гройсман ходил пешком, то на кладбище ездил только на трамвае. Можно было и на троллейбусе, так даже ближе, но он почему-то предпочитал трамвай.
Войдя на территорию, заходил переброситься парой слов с конторщиком или бригадиром. Обменивался крепкими рукопожатиями с бригадой землекопов. Щедро раздавал медяки старухам-нищенкам. Беззлобно дразнил отдыхавших под каштаном бродячих собак. Они на его провокации, кстати, никогда не реагировали. И только потом, скрываясь в тенистых аллеях, неторопливо обходил могилы родственников и старых друзей. У каждого надгробия ненадолго останавливался и быстро, скороговоркой, молился. Потом, положив руку на памятник, будто обнимая усопшего, что-то бормотал. Шагая к следующей могиле, тихонько напевал. Маршрут он всегда строил так, чтоб на обратном пути посетить мемориал на братской могиле воинов-защитников Винницы в годы войны. Раздвигая увядшие, а то и высохшие гвоздики на гигантской гранитной плите с фамилиями погибших, Гройсман клал камушек и тихонько говорил:
– Спи спокойно, сынок Стрельцов… Родителей твоих больше нет, так я к тебе зашел…