От крика Каплун открыл глаза и увидел несколько склонившихся над ним испуганных лиц. Хотел спросить, кому тут плохо, но не смог, лишь захрипел.
Когда мадам Каплун прибежала к лежаку, все уже было кончено. Бездыханное тело Исаака Каплуна лежало на песке. Образовав круг, с выражением ужаса на лицах стояли притихшие полуголые люди. Обладательница бутылочных ножек подняла головной убор, который полчаса назад соорудил из газеты покойный, и аккуратно положила ему на лицо. Увидев портрет улыбающегося Брежнева вместо лица мужа, мадам Каплун лишилась чувств.
Потом были какие-то хлопоты. Разумеется, пустые. Из-за карантина родственники не смогли приехать в Крым, чтоб забрать тело и вывезти вдову и внука покойного. Не в силах адекватно действовать в сложившихся обстоятельствах, мадам Каплун, как сказали врачи, «дала приступ гипертонии» и истерику такой силы, что ее определили в отделение неврологии. Внука на время устроили в детский санаторий. Тело Исаака до окончания карантина поместили в городской морг.
Только в конце сентября родственникам удалось вывезти всех обратно в Райгород и предать покойного земле.
Узнав о случившемся, Гройсман вначале отказывался верить. Но потом, когда осознал ужас и нелепость ситуации, проплакал несколько дней. Пытался задействовать какие-то связи, чтоб перевезти тело и устроить похороны. Но никто не мог помочь. От отчаяния и бессилия Гройсман перестал есть и спать. Рива его утешала как могла.
На похоронах друга Лейб хотел сказать речь, но не смог вымолвить и слова. С окаменевшим лицом стоял рядом с вдовой, держал ее под руку. После кладбища вернулся с ней в дом. Видя, как ей тяжело, сказал, что никуда не торопится и готов остаться так долго, как она хочет.
На другой день сын, невестка и внук покойного уехали. А Гройсман остался. Целыми днями, с недолгими перерывами на сон и еду, они с мадам Каплун вспоминали Исаака. Смеялись, плакали. Опять вспоминали. Даже ели его любимый гороховый суп. Спустя неделю, убедившись, что жена покойного друга вне опасности, Гройсман вернулся в Винницу.
Как потом выяснилось, мадам Каплун говорила общим знакомым:
– Что вы знаете… Они же были как братья. Я переживала, как Лейб все это выдержит. После похорон предложила ему побыть у нас. Кормила, поила, занимала разговорами. Когда поняла, что он уже, слава Богу, в порядке, сказала: «Все, можешь ехать…»
Если не считать поездок в Райгород и праздничных застолий, у пенсионера Гройсмана было три более или менее регулярных занятия: он посещал сберкассы, ходил на базар и ездил на кладбище.
Связанное с деньгами и расчетами, посещение сберкасс требовало собранности и дисциплины. Кроме того, доставляло удовольствие. Поэтому стало отдаленным аналогом работы. Почти лишенные практической надобности, походы на базар были чем-то вроде необременительного и увлекательного хобби. Визиты на кладбище настраивали на философский лад и затрагивали эмоциональную сферу. Следовательно, позволяли удовлетворить духовные запросы. Таким образом, пенсионер Гройсман жил полноценной жизнью, наполненной разнообразными делами и смыслами.
Сберкассы Гройсман обходил еженедельно, по заранее составленному графику. В каждой, дождавшись своей очереди, подходил к окошку, просовывал туда свои паспорт и сберкнижку. После чего деловито уточнял, сколько денег начислено на его вклад.
– На сегодня? – спрашивала кассирша.
– Да, на сейчас, – уточнял Гройсман.
Сверив лицо посетителя с фото в паспорте, кассирша поднимала бумаги, производила расчет и сообщала сумму до копеек. Услышав ее, Гройсман доставал из портфеля счеты. Не отходя от окошка, тщательно цифру перепроверял. (Интересная деталь: арифмометрам, а потом и калькуляторам он не доверял, считал только на счетах.) Удостоверившись, что проценты начислены верно, говорил, что вопросов у него больше нет. Вносить деньги? Нет, не собирался. Снимать? Переводить? Боже упаси! После чего заталкивал счеты обратно в портфель и сухо прощался с кассиршей. Под недоуменные взгляды и перешептывание посетителей выходил, чтоб отправиться в следующую сберкассу.
На рынок Гройсман обычно ходил в «базарные» дни – в среду или в воскресенье. Проводил там по три-четыре часа. Эти походы для него были наполнены каким-то особенным, почти сакральным смыслом. Кстати, добирался он на рынок, да и обратно тоже, почему-то только пешком. Возможно, считал, что поездка на троллейбусе сокращает время, отведенное на удовольствие.
Приходил он всегда рано, к открытию. Первым делом направлялся к открытым прилавкам. Неторопливо прогуливаясь, осматривал только что разложенные аккуратные горки моркови, яблок или груш, пирамидки (всегда по десять штук) кривоватых огурцов, свеклы или лука. Критично оглядывал клубнику, малину или крыжовник в мисках и стаканах. Время от времени как бы нехотя интересовался ценами. И, не дожидаясь ответов, продолжал движение. Продавцы что-то вяло отвечали ему вслед, но в диалог не вступали. Они знали, что он пока не покупает, только приценивается.