– Правильно, Ирина Сергеевна! У вас абсолютно мужской склад ума, и все вы рассудили правильно! Одно удовольствие потолковать с неглупой интересной женщиной! И поняли вы меня правильно – будь моя воля, я бы сам Шкурдюку сломал рога. Но, как говорят французы: ноблесс оближ, положение обязывает…
– Врать? Защищать хулиганов?
– Нет! Уклониться от падающего с крыши кирпича! Поверьте мне, я прожил голодную юность, исполненную трудов и унижений молодость и мучительно проживаю свою зрелость не для того, чтобы Шкурдюк плевал в прохожих, а Чагин молотил их по голове бутылками. Но я оказался в тот злосчастный час вместе с ними и могу потерять в одночасье все!
– Я вижу, что вы не больно высоко цените своих друзей, – усмехнулась я.
– А их и не за что высоко ценить, – деловито ответил Поручиков. – Но как бы катастрофически ни развернулись для них события, они очень мало пострадают. По сравнению со мной, конечно. Шкурдюк – паупер, аттракционный люмпен. Ему нечего терять, кроме цепей от карусели. Чагина отобьет, отмажет тесть. А я? Меня выкинут на обочину жизни, как кожуру от съеденного банана. Нет, нет, нет, Сократ мне друг, а своя задница, извините, пожалуйста, дороже…
– Значит, если вы не хотите пострадать из-за хулиганства ваших друзей, есть один выход – отправить Ларионова в тюрьму?
– Ирина Сергеевна, да что вы меня этаким кровожадным злодеем изображаете? Я с первого момента, как только прибыла милиция, изо всех сил старался покончить дело миром! Я вашего Ларионова просто умолял уйти по-хорошему! Разойтись всем в разные стороны! Я предлагал ему все: чтобы Шкурдюк извинился, Чагин на другой день вставит своим иждивением витрину, достанем и возместим магазину телевизоры! А он ни в какую! Вот и имеет теперь хороший компот! Две тысячи лет христианство слезно умоляет, сердечным упросом просит: ударили тебя по правой щеке, подставь левую, и будет мир во человецех! Тем более что Шкурдюк готов был извиниться…
– Вы же понимаете цену извинениям Шкурдюка, – заметила я.
– Понимаю! Он сам предложил Ларионову потом, чтобы тот в порядке сатисфакции плюнул ему в лицо трижды… Мол, от него не убудет…
– Да, от Шкурдюка не убудет, по-видимому… Но Ларионов хотел справедливости…
– Ой, Ирина Сергеевна, не говорите только мне высоких жалостных слов! Справедливость похожа на дрожжи, штука полезная, но в чистом виде несъедобная! Нельзя любить дрожжи! Сейчас поведение Ларионова – это не борьба за справедливость, а сутяжный бред, синдром правдоискательства. И времени почти не осталось! Завтра еще можно затормозить эту телегу с дерьмом, спустить как-то на тормозах с минимальными потерями…
– А послезавтра?
– А послезавтра, поет моя любимая певица, время, как часы, не остановишь. Вашего друга начнут кормить консервами для несговорчивых – печень Прометея в собственном соку…
– А ваши друзья будут по-прежнему плеваться в людей и колотить их бутылками по голове?
Он тяжело вздохнул:
– Какие друзья? Какая дружба? Жизнь – мероприятие коллективное, и мы с кем-то живем. А дружбы бывают только у подростков. Взрослые люди не могут и не должны дружить – нет времени и сил. Нет никакой дружбы! Я даже в энциклопедии посмотрел, что там ученые говорят об этом. Нет, отвечают, никакой дружбы. Остров Дружбы где-то есть в Полинезии, и Жан Друг, опознавший и выдавший короля Людовика, когда-то был. А дружбы просто так нет. Есть более или менее сбалансированная система обмена материальными вещами и моральными услугами… Этому надо дать совет, а этому – помочь экономически! Вот и все…
– Может быть, – согласилась я. – Я подумала, что лжец обречен на мучительное существование – надо все время помнить и не путать правду и выдумку…
– Это мне не трудно, – махнул рукой Поручиков. – У меня очень хорошая память…
С грустью, а не злостью смотрела я на него. Мне его уже стало немного жалко. В его завистливой, алчной душе долго бушевали яростные страсти, пока она не обросла бурой наждачной накипью, как дно старого чайника.
– Печально, Григорий Николаевич, что из-за необходимости врать в пользу своих недрузей вам придется прервать хоть и трудный, но победный путь из полной мизерабельности в абсолютные эмпиреи…
Он покачал отрицательно головой:
– Нет, это вам не удастся… Хотя нам повозиться с вами придется… И поскольку вы затеяли грозиться, хочу вам сказать: отойдите вы, бога ради, в сторону! Пока у нас что-то случится, у вас все дела враскосяк полетят…
Даже в прихожей ломило уши от телевизионного ора – на скачущем музыкальном фоне степенный мужской голос невыносимо громко объяснял что-то про прелести автомобилизма.
– Потише! Сделайте свой треклятый телик потише! – крикнула я внутрь квартиры.
Выскочила сияющая Маринка, счастливо взвизгнула:
– Папин… фильм… показывают!..
И не давая мне снять плащ, поволокла за руку в комнату. Перед телевизором сидели Сережка и Ларионов. Вид у них был немного виноватый – на журнальном столике перед ними воздымалась гора янтарно-душистых бананов, под столиком – поднос, на который они скидывали шкурки.
– Мама, мы едим бананы от пуза! – сообщил Сережка.
