– Тогда я поговорю с вами. Я звонила из автомата, но телефон не соединялся, я только поняла, что вы были недовольны моим звонком. Мне кажется, что вы приняли меня за кого-то другого…
На лице Ольги проступили досада, неуверенность и мгновенная борьба: то ли выпереть меня сразу, то ли узнать сначала, зачем я пришла. Эти недолгие размышления она наконец разрешила приглашением:
– Проходите, поговорим. Снимайте обувь…
Я повесила на вешалку плащ, поставила в угол сумку и начала стягивать туфли.
Ольга Чагина подвинула мне ногой войлочные тапки. Мне вообще не очень нравится современная милая мода заставлять гостей разуваться. Может быть, я все это придумываю зря, но мне представляется в этом замечательном обычае что-то ужасно унизительное и для гостей, и для хозяев. Этакое душевное босячество, торжество разбогатевшего и обустроившегося жлоба над вчерашней бездомностью. Нет, я наверняка знаю, что приличные люди не должны заставлять гостей ходить разутыми по квартире. Но, наверное, у Ольги Чагиной были другие представления.
Я думаю, что она так же далека от всех моих проблем, будто находится сейчас в Японии – там ведь все в домах босиком ходят.
Надела я шлепанцы и шагнула к двери в комнату, но Ольга, легонько похлопывая меня по руке, повернула налево и так, регулируя мое движение по просторной квартире, словно водитель электрокара, направила меня в коридор, мягко нажала на правое плечо – через холл, снова по левой руке – вход в кухню. Понятно, здесь и будем беседовать.
На столе стояла большая чашка с рубиново-красным чаем, а в вазочке насыпаны почти забытые мною конфеты – навсегда исчезнувшая клюква в сахаре. Смешно, что существует определенный рацион, целый список продуктов, спрашивать о которых «где купили?» просто неприлично. Ясно, что доставали где-то по блату. Пропала клюква в сахаре, и крабы, и языковая колбаса, и «раковые шейки», и говяжьи сардельки.
Наверное, не сезон сейчас на клюкву в сахаре. Ушло ее время. Из этого же ушедшего времени задержался в квартире Чагина зеленый стеклянный абажур, висевший над столом. Матово-белый изнутри, как будто залитый сливками, и нежно-зеленый, как майская трава, снаружи. Куда делись они? Когда-то в каждом доме были эти замечательные зеленые омуты душевного спокойствия и уюта. Исчезли. Кому они мешали?
– Присаживайтесь, – пригласила Ольга, отошла к плите, распахнула застекленную дверцу духовки.
Пряный плотный аромат жарящейся птицы ударил в нос. В лотке противня млела белотелая индейка, обливающаяся соком.
Ольга убедилась в ее примерном поведении – не подгорает, не сохнет, захлопнула дверцу и налила мне тоже чашку чая. Поставила ее передо мной и спросила недоверчиво:
– Так вы сказали, что вы журналистка?
– Да, я работаю в газете, – признала я этот любопытный социальный факт.
– Очень интересно. А зачем вам понадобился мой муж?
– Я хотела узнать у него о некоторых подробностях драки…
Ольга подняла брови, озабоченно покачала головой:
– Да-да, я слышала что-то, какая-то неприятность была. А вы что, хотите писать об этом?
– Не знаю, у меня пока нет для этого материала…
У нее было очень красивое лицо, которое под целлофановым колпаком, предназначенным сохранить ее будущую прическу, выглядело не очень живым. Я всматривалась в нее, и она мне все больше напоминала орхидею, продающуюся в парфюмерных магазинах венгерскую орхидею. Страстно-нежное растение в пластмассовой прозрачной коробочке. Ольга очень похожа была на эти консервированные цветы. Казалось, вскроешь целлофан – увянет, истлеет, рассыплется от воздуха, от дыхания нашей грубой, некрасивой жизни.
Очень хотелось спросить ее о девушке-разлучнице. А язык не поворачивался. Трудно вот так, решив стать сыщиком, сразу переступить через какие-то невидимые барьеры, отделяющие нас, людей будничных, от чагиных и шкурдюков, которые не побрезгуют ничем, уничтожая Ларионова и меня, коль скоро мы болтаемся у них под ногами. Я это знала наверняка, но стукачествовать Ольге о том, что Чагин развлекается на стороне, не могла. Хотя она это и без меня знала.
Я еще надеялась, что в ходе разговора Ольга сама что-нибудь расскажет. Она довольно легко щебетала, не касаясь никаких интересующих меня тем, и в основном жаловалась на трудности жизни простой женщины. Ее очень возмущало, что женщин, которые не ходят на службу, называют «неработающими». «Это я-то неработающая?!» – с искренним возмущением восклицала Ольга. Себя она относила к «простым» женщинам. «Непростой», «сложной» женщиной, видимо, была я, поскольку очередную сентенцию закончила Ольга странным выводом:
– Вы, журналисты, писатели, жизнь ведь знаете плохо! Вы живете в башне из слоновой кости…
Я сразу же призналась:
– Да, я действительно живу в двадцатиэтажной башне из слоновой кости, каркасно-панельной…
Мы говорили, попивая чаек с клюквой, а я тихо умирала от голода, потому что в кухне нарастал нутрораздирающий аромат жареного мяса. Углом глаза я видела через стеклянную дверцу духовки, как неспешно и ароматно кремируется розовеющая индейка.
