— Я спросил тебя об этом, потому что они мне сказали, что я говорил с представителем «иного мира» — это и есть тот самый старик. Я хочу сказать, Джейми, что, кажется, заключил новый колониальный договор с призраком. А теперь не упади со стула, — продолжал Макрей. — Сейчас узнаешь, почему. Я никак не мог взять в толк, о чем он говорит, поэтому сменил тему. Мы говорили, кстати, на бейсике: он почерпнул его из мозгов Джима, так что знал те слова, которые знал Джим, и не знал тех, которых Джим знать не мог. Я спросил его, точно ли нам разрешено остаться и не позволят ли нам в таком случае марсиане воспользоваться их подземной дорогой для переезда в Копаис? Я по этой дороге ехал на переговоры. Очень остроумно устроено: ускорение гасится, как будто кабина на карданном подвесе. Старик никак не мог понять, чего мне надо. Потом показал мне глобус Марса — очень точный, только без каналов. Меня сопровождал Гекко, как и Джима. Старик посовещался с Гекко, причем смысл дискуссии составляло то, в каком году я нахожусь? Потом глобус у меня на глазах стал постепенно меняться, на нем прорезались каналы. Я видел, как они строились, Джейми. Вот я и спрашиваю тебя, — заключил доктор, — кто он такой, если не может сразу вспомнить, какое у нас тысячелетие? Не будешь возражать, если я назову его призраком?
— Не буду, — заверил Марло. — Может, мы все тут призраки.
— Я изложил тебе одну теорию, Джейми, а вот другая: попрыгунчики, марсиане и старики — это три разные расы. Попрыгунчики — граждане низшего класса, марсиане — средний класс, а высший класс мы никогда не видим, потому что они живут у себя под землей. Им безразлично, что мы там вытворяем на поверхности, лишь бы вели себя как следует. Нам можно пользоваться парком, можно даже ходить по газонам, но птиц пугать нельзя. А может, «старик» — это всего лишь образ, внушенный мне Гекко под гипнозом, может, существуют только попрыгунчики и марсиане. Как хочешь, так и понимай.
— Никак не хочу, — сказал Марло. — Я доволен, что вам удалось заключить соглашение, позволяющее нам остаться на Марсе. Должно быть, пройдут годы, прежде чем мы поймем их.
— Мягко говоря, Джейми. Белый человек до сих пор изучает американских индейцев и через пятьсот лет после Колумба все не может понять, «почему он тикает», а ведь и индеец, и европеец оба люди, похожие, как две горошины. А тут марсиане. Мы их никогда не поймем, мы просто идем в разных направлениях. — Макрей встал. — Хочу принять ванну и поспать… только вот поговорю с Джимом.
— Минутку, док. Как вы думаете, будут какие-нибудь проблемы с принятием Декларации?
— Их не должно быть. Отношения с марсианами оказались в десять раз сложнее, чем мы считали, и управлять нами на расстоянии теперь нереально. Вообрази, как бы решался вопрос, подобный нашему, как бы его поставили на голосование правления, члены которого марсианина и в глаза не видели?
— Я не то имел в виду. Насколько большое сопротивление нас ожидает?
Макрей снова поскреб подбородок.
— Людям и раньше приходилось бороться за свободу, Джейми. Я не знаю. От нас зависит убедить землян в том, что автономия необходима. Судя по тому, как обстоит на Земле дело с населением и продовольствием, они пойдут на все (когда поймут, с чем мы тут столкнулись), пойдут на все, лишь бы сохранить мир и продолжить эмиграцию. Тормозить Проект им ни к чему.
— Надеюсь, что вы правы.
— В конечном счете все равно окажется, что я прав, раз в нашей команде подают марсиане. Ну, пойду сообщу Джиму новости.
— Они ему не понравятся, — сказал отец.
— Переживет. А там, может, найдет другого попрыгунчика, научит говорить по-английски и снова назовет Виллисом. А потом вырастет и перестанет приручать попрыгунчиков. Все это мелочи. — Доктор задумался и добавил: — А вот что будет с Виллисом, хотел бы я знать?!
В тот день наш отряд был в Хай Сьерра, и с возвращением мы поэтому запоздали. Из лагеря-то мы снялись вовремя, но Служба движения завернула нас восточнее из-за каких-то там погодных явлений. Мне это не понравилось: папа обычно не садится есть, когда меня нет дома. Кроме того, в сменщики-пилоты мне навязали нового мальчишку: мой всегдашний напарник и помощник командира отряда болел, и наш скаутский руководитель, мистер Кински, определил ко мне этого нахала. Сам мистер Кински летел в другом геликоптере, с группой «Пантера».
— Что это ты скорости не прибавляешь? — поинтересовался этот подонок.
— Слыхал когда-нибудь о правилах движения? — спросил я его.
Геликоптер был на режиме принудительной автоматики, его контролировали с земли, и он медленно двигался по той трассе, куда нас направили. Этот хам только рассмеялся:
— Всегда можно сослаться на чрезвычайную ситуацию. Я тебе сейчас покажу, как это делается, — он включил микрофон: — Лис восемь три вызывает Службу дви…
Я отключился и тут же включил микрофон снова. Когда Служба движения ответила, я объяснил им, что мы сделали ошибочный вызов. Этот нахал прямо взбесился.
