Ракетный корабль «Галилей» полностью

— Ну, ему дали разрешение на вылет, вот и все. Начали записывать эмигрантов.

— Вот как? — Опять этот настороженный тон. — А что ты сегодня делал?

— Ничего особенного. Мы ходили в поход на пять миль к северу от лагеря, а мистер Кински устроил некоторым ребятам проверку. Я видел пуму.

— Правда? Я думал, они все вымерли.

— Ну, мне показалось, что я ее увидел.

— Значит, может быть, и правда увидел. Что еще?

Я поколебался, потом рассказал об этом подонке Джонсе.

— Он даже в наш отряд-то не входит. Какое он имел право вмешиваться в мой полет?

— Ты вел себя правильно, Билл. Похоже на то, что этот подонок Джонс, как ты его называешь, еще слишком юн для того, чтобы доверить ему пилотские права.

— Вообще-то он на год старше меня.

— В мое время должно было исполниться шестнадцать и уж только потом ты мог претендовать на права.

— Времена меняются, Джордж.

— Да, конечно. Так оно и есть.

Папа сделался вдруг печальным, и я понял, что он думает об Анне. Я поспешно сказал:

— Достиг он возраста или нет, но я не понимаю, каким образом такой паразит, как Джонс, мог пройти через тест на самообладание?

— Психологические тесты несовершенны, Билл. Так же как и люди, — он откинулся на стуле и закурил трубку. — Хочешь, я сегодня уберу со стола?

— Нет, спасибо.

Он всегда это спрашивал. А я всегда отвергал его помощь. Папа такой рассеянный, он выбрасывает остатки пищи в мусоросжигатель. Вот уж я, когда убираю, все отходы пускаю в дело.

— Не хочешь сыграть в криббедж? — предложил я.

— Да я же тебя мигом обчищу!

— Это ты-то? А кто ж тебе всегда поддается?

Я убрал со стола недоеденные остатки ужина, сжег тарелки и отправился следом за ним в гостиную. Он достал доску и карты. Но игра занимала его постольку поскольку. Я легко вышел из затруднительного положения и почти выиграл партию, а он все еще не разыгрался. Наконец, он бросил карты и посмотрел мне прямо в глаза.

— Сынок!

— А? То есть — да, Джордж?

— Я решил эмигрировать на «Мэйфлауэре».

Я даже доску для криббеджа сшиб. Потом поднял ее, справился с пересохшим горлом и попытался лечь на верный курс:

— Ой, как здорово! Когда мы едем?

Папа свирепо запыхтел трубкой:

— В том-то и дело, Билл. Ты не едешь.

Я даже дар речи потерял. Никогда ничего подобного папа раньше себе не позволял. Я все сидел, шевеля губами, как рыба. Наконец, с трудом произнес:

— Папа, ты шутишь.

— Нет, сынок, не шучу.

— Но почему? Меня интересует одно: почему?

— Послушай, сынок…

— Называй меня — Билл!

— О’кей, Билл. Одно дело — мне решиться попробовать жизнь в колонии, другое — обречь на неудачное начало тебя. Я не имею на это права. Ты должен закончить учебу. А на Ганимеде приличных школ нет. Вот получишь образование, а после, когда подрастешь, если захочешь эмигрировать, — твое дело.

— Так вот какая единственная причина? В школу ходить?

— Да. Останешься здесь и получишь аттестат. Я бы хотел, чтобы ты и докторскую степень получил. А после, если захочешь, сможешь ко мне приехать. Ты не теряешь свой шанс: заявления от близких родственников рассматриваются в первую очередь.

— Нет!

Папа уперся. Я тоже.

— Джордж, да пойми ты, ничего хорошего не выйдет, если ты меня оставишь тут одного. Не буду я ходить в школу. Экзамены на гражданина третьего класса я сдам хоть сейчас. Тогда я смогу поступить на работу и…

Он оборвал меня:

— Не нужно тебе поступать на работу. Я оставлю тебе достаточное обеспечение, Билл. Ты…

— Достаточное обеспечение! Неужели ты думаешь, что я прикоснусь хотя бы к одному твоему доллару, если ты уедешь и бросишь меня? Буду жить на стипендию, пока не сдам экзамены и не получу трудовую книжку.

— Пониже тоном, сынок! — сказал он, потом добавил: — Ты ведь гордишься тем, что ты скаут, разве не так?

— Ну — так.

— Я, вроде, припоминаю, что скаутам полагается быть послушными и вежливыми.

Этим аргументом он припер меня к стенке. Мне пришлось подумать.

— Джордж…

— Да, Билл?

— Извини, если я был груб. Но законы скаутов были придуманы не для того, чтобы загонять скаута в угол. Пока я живу в твоем доме, я буду делать то, что ты говоришь. Но если ты от меня уедешь, то и прав на меня больше никаких не будешь иметь. Разве это не по-честному?

— Сынок, будь разумным, я это делаю для твоего блага.

— Не уходи от ответа, Джордж. Это по-честному — или нет? Если ты уедешь за сотни миллионов миль, как ты можешь рассчитывать управлять оттуда моей жизнью? У меня будет своя жизнь.

— Я останусь твоим отцом.

— Отцы и сыновья должны держаться вместе. Насколько я помню, отцы, которые отплывали на первом «Мэйфлауэре», везли своих детей с собой.

— Тут другое дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Теперь это дальше, неизмеримо дальше — а насколько опаснее?