Он надел на себя петлю, а Молли подхватила веревку и фонарик. Молли не могла видеть то, что увидел я: пластик купола изнутри покрылся изморозью. Папа не видел, как Пегги дышит, он не видел ничего. Я довольно долго думал об этом. Прав ли был папа, солгав? Лжецом он не был, это уж точно, — и все-таки… Тогда мне казалось, что такая ложь в тот момент была лучше правды. Сложно это все. Вскоре я об этом совсем забыл: я был занят только тем, что ставил одну ногу впереди другой и считал шаги. Я больше не ощущал своих ног. Папа остановился, и я уперся в свой конец носилок.
— Слушайте, — сказал он.
Я прислушался — и до меня донесся глухой грохот.
— Толчок?
— Нет. Тише. — Потом он добавил: — Это там, ниже по дороге. А ну, с дороги, все! С дороги! Вправо!
Грохот усилился, и вскоре я различил свет на снегу, позади того места, где мы только что прошли. Папа тоже увидел свет, он ступил на дорогу и начал размахивать фонариком. Грохот умолк прямо перед ним, это оказалась камнедробилка, и она вся была нагружена людьми, люди цеплялись за нее со всех сторон и даже сидели верхом на лопате. Водитель заорал:
— Забирайтесь! Живо!
Тут он увидел Мэйбл и добавил:
— Никакой скотины.
— У нас тут носилки с моей больной дочкой, — заорал ему папа. — Мы нуждаемся в помощи.
Произошло некоторое смятение, потом водитель приказал двоим мужчинам сойти и помочь нам. В этой суматохе папа куда-то исчез. Только что Молли держала Мэйбл за веревку, и вот уже папа исчез — и корова вместе с ним. Мы взгромоздили носилки на лопату, и несколько мужчин подперли их плечами. Я не мог понять, что случилось с папой, и думал, что, может быть, надо спрыгнуть и поискать его, но тут он появился из темноты и вскарабкался рядом со мной.
— Где Молли? — спросил он.
— Наверху. А где же Мэйбл? Что ты с ней сделал?
— С Мэйбл все в порядке.
Он сложил нож и сунул его в карман. Я не задавал больше вопросов.
После этого мы обогнали еще нескольких человек, но водитель уже не останавливался. До города оставалось совсем немного, и он настаивал, что они могут дойти и сами. По его словам, у него аварийный блок питания был на пределе: он проехал весь путь от самой излучины озера, за десять миль до нашей фермы. Кроме того, я просто не представлял себе, куда бы он стал сажать еще людей. Мы и так сидели очень тесно, и папа вынужден был псе время предупреждать всех, чтобы не облокачивались на купол носилок.
Наконец, блок питания истощился, и водитель закричал:
— Эй, все — сходи! На своих двоих дойдете!
Но теперь мы были фактически уже в городе, на окраине, и дойти можно было бы без особых трудностей, если бы не буран. Водитель стал помогать папе с носилками. Он был добрый парень, и, увидев его при свете, я понял, что это тот самый, что обрабатывал наш участок. Через долгое-долгое время мы оказались в больнице, и санитары вытащили Пегги из носилок и поместили в палату под искусственным давлением. Она была жива. В тяжелом состоянии, но жива. Молли осталась с ней. Я бы тоже остался: в больнице было так тепло, у них свой блок питания. Но мне не разрешили.
Папа объяснил Молли, что должен явиться к главному инженеру. Мне велели идти на станцию приема иммигрантов. Я так и сделал. Там все было в таком же состоянии, как в тот день, когда мы прибыли, только холоднее. Я оказался в той же самой комнате, где впервые провел ночь на Ганимеде.
Помещение было переполнено, и с каждой минутой народу набивалось все больше, по мере того как прибывали новые беженцы. Было холодно, хотя не так обжигающе, как снаружи. Электричество, разумеется, было отключено; свет и тепло шли от энергетической установки. В некоторых местах удалось наладить малое освещение, и можно было полуощупью пробираться, куда нужно. Кругом слышались обычные жалобы, хотя, пожалуй, не такие бесконечные, как у иммигрантов. Я-то на них не обращал внимания: я был счастлив оказаться внутри помещения, согреться и почувствовать, как у меня оживают ноги. Мы оставались там тридцать семь часов.
Поесть нам дали только через сутки.
Так вот оно все получилось: металлические здания, такие как станция приема, устояли. Устояли и очень немногие каменные дома; мы все это узнавали друг от друга. Энергетическая установка вышла из строя, а вместе с ней и тепловая. Никто ничего об этом не сообщал, говорили только, что порядок восстанавливается. Нас набралось так много, что мы согревались теплом друг друга, будто овцы. Ходили слухи, что работают несколько обогревателей, что один из них непременно включается, если температура спускается к точке замерзания. Может, они и включались, но мне ни разу не удалось приблизиться к этим обогревателям, и я думаю, что в том помещении, где я находился, температура даже не поднималась до точки замерзания.
