— Надеюсь, мы когда-нибудь еще встретимся… во внеслужебной обстановке.
И вышел. Все же они обнаружили письмо. Дон заметил, что его нет, когда забирал сумочку и одежду.
На этот раз Дон решил подстраховаться и перед взлетом сделал укол от тошноты. Отстояв очередь на инъекцию, он едва успел взвеситься до предупредительного сигнала. Уже на входе в лифт Дон увидел, как ему показалось, знакомую личность, неуклюже взбиравшуюся на площадку грузового лифта чуть в стороне. Сэр Исаак Ньютон. Во всяком случае, выглядел он точно так же, как и его вчерашний случайный знакомый, хотя Дон и понимал, что человеку отличить одного дракона от другого почти невозможно.
Дон не стал высвистывать приветствие: события нескольких последних часов убавили в нем простодушия, зато сильно прибавили осторожности. Пока лифт полз вдоль борта вверх, Дон размышлял о случившемся. Невероятно, но с тех пор, как он получил радиограмму, прошло всего двадцать четыре часа, даже меньше. А казалось, прошел целый месяц. Дон чувствовал себя повзрослевшим на десять лет.
Он с досадой подумал, что они его все же перехитрили. И тайнопись на оберточной бумаге, что бы она там ни хранила, благополучно сгинула. Или все-таки — неблагополучно?
Койка под номером 64 на «Дороге Славы» находилась на третьей палубе. Кроме нее тут было еще пять таких же. Каюта была наполовину пустой, и на палубе виднелись дырки от свинченных коек. Дон отыскал свое место, а сумки пристегнул ремнями к багажной сетке в ногах. Затягивая ремни, он услышал у себя за спиной знакомый говорок лондонских окраин, обернулся и просвистел приветствие.
Сэра Исаака осторожно вводили в каюту из грузового трюма снизу. Ему помогали человек шесть из наземной обслуги. Он учтиво свистнул в ответ, продолжая через водер руководить творцами этого инженерного подвига:
— Полегче, друзья, полегче, и все будет в порядке! Так, если двое из вас будут так любезны поставить на трап мою левую среднюю ногу, не забывая при этом, что я не могу ее видеть… Ой, берегите пальцы! Ну вот, теперь я, наверное, и сам справлюсь. А я не задену хвостом что-нибудь хрупкое?
Бригадир грузчиков ответил:
— Шеф, путь свободен. Оп-ля!
— Если вы имеете в виду именно то, что я думаю, — ответил венерианец, — тогда: «На старт! Внимание! Марш!»
Заскрежетала сталь, зазвенело бьющееся стекло, и гигантский ящер неуклюже выполз из люка. Потом он осторожно развернулся и устроился на специально освобожденном для него месте. Люди из обслуги вошли следом и накрепко принайтовили его к палубе Стальными лентами. Дракон покосился на бригадира.
— Вы, как я понимаю, главарь этой банды?
— Я тут за старшего.
Щупальца венерианца оторвались от клавиш водера, отыскали висевший рядом с прибором бумажник и извлекли пачку денег. Дракон положил их на палубу и опять занялся клавишами.
— Тогда, сэр, не будете ли вы так любезны принять сие свидетельство моей признательности за хорошо выполненную трудную работу и распределить это между вашими помощниками по справедливости и в соответствии с вашими обычаями, каковы бы они ни были?
Грузчик сгреб деньги и запихнул их в карман.
— Ясное дело, шеф. Спасибо.
— Почту за честь.
Рабочие ушли, и дракон переключился на Дона, но не успели они перекинуться парой слов, как с верхней палубы спустились последние пассажиры. Целое семейство под предводительством строгого вида дамочки. Она заглянула в каюту и пронзительно вскрикнула.
Женщина полезла обратно по трапу вверх, преградив путь своему супругу и отпрыскам. Дракон скосил на нее пару глаз, остальными продолжая смотреть на Дона.
— Боже мой! — набрал он на клавиатуре. — Как, по-вашему, будет какой-нибудь толк, если я уверю эту даму в том, что не склонен к антропофагии[128]?
Дон сильно смутился, жалея, что не может откреститься от этой женщины. Как-никак, они с ней одной крови, одного племени.
— Дура она безмозглая, — ответил он. — Пожалуйста, не обращайте на нее внимания.
— Боюсь, что одним негативным отношением не обойдется.
Дон издал непереводимый свист, выражающий на языке драконов презрение, и добавил:
—
— Ну-ну, — отстучал дракон. — Неразумное беспокойство не менее реально, чем разумное. «Понять — значит простить», как сказал один из ваших философов.
