Дон позволил проводить себя, но тут же почувствовал, что нетвердо держится на ногах. По большим часам, висевшим в фойе, он определил, что новый день уже настал и до взлета осталось всего несколько часов. Получалось, что за постель он заплатил по семь с полтиной в час, но при таком самочувствии Дон был готов выложить куда больше только ради того, чтобы забиться в какую-нибудь нору.
Лег он не сразу. «Караван-сарай» был роскошным отелем. Даже в его «дешевых» комнатах удобств было хоть отбавляй. Дон настроил ванну так, чтобы в ней циркулировала горячая вода и можно было сидеть, скинул одежду и погрузился в приятно успокаивающую пену. Чуть погодя он изменил настройку и завис в неподвижной теплой воде.
Потом он вздрогнул и выбрался из ванны. Спустя десять минут, сухой, припудренный и взбодренный массажем, Дон снова вошел в спальню, чувствуя себя почти отдохнувшим. В школе на ранчо намеренно поддерживался по-монастырски суровый быт: простые душевые и старые, слишком жесткие кровати. А здешняя ванна одна стоила того, во что ему обошелся номер.
Вспыхнул зеленоватый огонек оповестителя пневмопочты. Дон открыл ее приемник и обнаружил там три посылки. Во-первых, весьма объемистый запечатанный пластиковый мешок с меткой «Караван-сарай. Бесплатный набор». В нем оказались расческа, зубная щетка, пилюля снотворного, порошок от мигрени, кассета короткометражек для прикроватного проектора, направленного на потолок, номер местного издания «Ньюс» и меню завтрака. Во-вторых, открытка от школьного соседа по комнате и, наконец, маленький сверток в обыкновенном почтовом цилиндрике. В открытке говорилось: «
— Добрый старина Джек, — пробормотал Дон и взял почтовую капсулу.
Он взглянул на обратный адрес и испытал нечто сродни потрясению, когда понял, что это, должно быть, и есть тот самый пакет, о котором так беспокоился доктор Джефферсон и, по-видимому, из-за которого он и расстался с жизнью. Дон уставился на посылку, спрашивая себя, неужели гражданина и впрямь могут выволочь из собственного дома, а потом так с ним обращаться, что он не выдержит и умрет?
А действительно ли он умер — тот человек, с которым Дон ужинал всего несколько часов назад? Или агент службы безопасности соврал ему из каких-то своих соображений?
Доля правды, конечно, в его ответе была. Дон своими глазами видел, как они поджидали доктора, чтобы его схватить. В конце концов, Дона самого задержали, запугивали, допрашивали, а багаж просто-напросто стащили. А ведь он ничего такого не совершил! Ровным счетом ничего, черт возьми, просто занимался своими, вполне законными делами.
Дон затрясся от злости. Он позволил сделать из себя пешку! И Дон торжественно поклялся себе, что больше с ним такого не будет. Теперь-то он видит, что по меньшей мере раз шесть мог и должен был проявить упорство. Ему бы сразу начать борьбу, тогда доктор Джефферсон, возможно, сейчас был бы жив. «Если, конечно, он умер», — добавил про себя Дон.
Но он был подавлен проигрышным раскладом. Дон пообещал себе больше никогда не думать о соотношении сил, а только о достижении результата.
Он подавил дрожь и вскрыл посылку. Мгновение спустя лицо его вытянулось. В патрончике не было ничего, кроме мужского перстня — дешевой пластиковой безделушки, какие валяются на любом сувенирном лотке. На нем была выдавлена заглавная буква «Я» в староанглийском написании и обведена кружком; в бороздках виднелась белая эмаль. Перстень был броский, но очень простенький и если и представлял для кого-то ценность, то только для человека с неразвитым и дурным вкусом.
Дон повертел его так и сяк, потом отложил в сторону и развернул упаковку. Больше ничего не было, даже записки — перстень был завернут в чистую белую бумагу. Дон задумался. Уж наверняка не из-за перстня разгорелся весь этот сыр-бор. Он решил, что существуют лишь две возможности: либо полиция безопасности подменила посылку, и тогда он, вероятно, уже бессилен что-либо сделать, либо пакет был действительно тот, что надо, и кольцо только для отвода глаз. А раз так, то, стало быть, важно лишь остальное содержимое посылки, даже если на вид это просто пустая бумага.
Дон разволновался при мысли о том, что, возможно, повезет сообщение, написанное невидимыми чернилами, и принялся размышлять, каким способом проявить текст. Нагреванием? Химическими реактивами? Радиацией? И тут он понял, что читать текст, если текст здесь вообще имеется, — не его дело. Понял, и ему стало обидно. Ведь Дону надо было всего лишь передать послание отцу.
