— Ни капли. Зато я только что заказал фигурки Сваровски на кругленькую сумму. Возможно, это ударило мне в голову.
— Пойду я спать, пожалуй, — сказал Крюмме.
Просидев на кухне в одиночестве и допив бутылку вина плюс практически нетронутый бокал Крюмме, Эрленд отправился в гостиную и улегся на диван, прикрывшись двумя шерстяными пледами.
— Черт! — прошептал он. — Черт, черт, черт!
Он подумал о вопросе Крюмме, чего же он боится, почему его так пугает мысль об отцовстве. Он знал ответ: у него нет детства, которым можно поделиться. Его собственное детство было все насквозь лживым. Ему нечего дать, он никто, а теперь еще и их с Крюмме отношения испортятся.
Он заехал к церковному служке взять ключи, заперся в ледяной церкви и опустился на последнюю скамейку.
Давно пора было приехать сюда и в одиночестве насладиться покоем дома Господня, без всех этих скорбящих, которые его домогались, без ленточек, надписи на которых приходилось читать вслух, без букетов с открытками и именами, которые надо записывать, без гроба на катафалке, за который он нес ответственность. Хотя в этой церкви отпевания проходили редко.
Церковь в Бюнесе он любил больше всего, он все про нее знал. Даже собор в Трондхейме занимал в его глазах второе место. Собор был слишком большой и величественный и больше подходил для торжественных церемоний, чем для скорби. Скорбь требовала более душевного и тесного церковного пространства, как вот это, например, с тысячелетними стенами, которые защищали, а не блистали помпезным декором.
Он сложил руки так, что рукава превратились в своего рода муфту, перчатки он оставил в машине. На улице было минус семь, дневной свет спускался белыми пыльными колоннами сквозь окна высоко в стенах, все уголки церкви были темными и ледяными. Пустота, и при этом отчетливое присутствие Бога. Он выпустил воздух из легких и рассмотрел пар, выходящий изо рта, взглянул на протертую, испещренную царапинами подставку для псалтыря. Потом поднял глаза и стал разглядывать фреску на северной стене с изображением грешника и семи смертных грехов в виде жирных змеев, вываливающихся из человеческого тела, и у каждого змея из пасти торчала кучка испуганных людей. Сколько из этих смертных грехов он совершил сам всего за один вечер? Чревоугодие точно. И прелюбодеяние. В первую очередь прелюбодеяние. А все те долгие годы, когда он потерял веру и вообразил, что может жить без Бога: гордыня.
Он достал Библию из кармана пальто и открыл заложенную шелковым шнурком страницу на Послании святого апостола Павла к римлянам.
— Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатью, — прочел он вслух. — Благодарение Богу, что вы, бывши прежде рабами греха, от сердца стали послушны тому образу учения, которому предали себя. Освободившись же от греха, вы стали рабами праведности… Ибо возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем.
Он закрыл глаза и прислушался к собственным словам, раздающимся эхом в каменных стенах, к простой логике и любви, заключенных в них. Он вспомнил, когда был здесь в последний раз, суетился вокруг гроба матери до прихода остальных, а потом на передней скамейке вместе с Туром и Эрлендом, Турюнн и Крюмме, и стариком. Удивительно, что они сидели все вместе, и как по-разному они переживали горе. Кто-то, как он знал, его почти не испытывал. Еще он был здесь на Рождество и перед ним: на похоронах семнадцатилетнего сына Ларса Котума. Мальчик совершил самоубийство в собственной кровати прямо перед праздником. Теперь все знали из-за чего. Сначала ходили слухи, что из-за девушки, в которую он был влюблен, а та его отвергла, но оказалось, его отверг парень.
В последние недели он много думал об Эрленде, как они были к нему несправедливы. Он был бесконечно благодарен судьбе, что не стал священником, священнику пришлось бы выражать общее мнение, к тому же находиться под влиянием епископа, а он всего этого избежал. Ибо кто же осудит Эрленда за грех? Разве и он не был Божьей тварью? Разве не создал его Бог ради чего-то именно таким? Ни один здравомыслящий человек не мог бы утверждать, что Эрленд сам выбрал такую судьбу ради прелюбодеяния. Еще мальчиком он был не как все, очень женственным. А потом в нем возникло какое-то упрямство и смелость быть честным перед самим собой, которые заставили его покинуть родные места, где его осудили.
«Да, осудили», — подумал Маргидо. Потому что решили, что он нарочно всех провоцировал. Но все было не так. Он просто был Эрлендом.
А сын Ларса Котума… Если бы он мог выбирать, между смертью и возможностью влюбиться, как все обычные люди, в любую девчонку… Но он не мог выбирать. Он просто был самим собой. Тайно, униженно и позорно. И это отняло у него жизнь.
Да. С Эрлендом поступили очень несправедливо.
