Маргидо не знал, сгладили ли прошедшие рождественские дни горечь, которую, должно быть, чувствовал Эрленд, ведь оказалось, что история Эрленда не уникальна. Маргидо вдруг очень захотелось сказать брату, что никто и ни за что его не осуждает, но после того звонка, когда сам он, как последний идиот, сидел пьяный на каменной ограде и думал, что стал другим, потеряв вдруг всякую ответственность за свои действия…
Он закрыл лицо руками, придавив пальцами веки до боли, до красных и зеленых колец, пульсирующих в черноте. Странно, что к себе он предъявлял более высокие требования, чем к Эрленду. Он просидел так, спрятав лицо в ладонях, довольно долго, и все думал, почему. Потом решил, что сам он сильный, а Эрленд — слаб. Он понял, что силу ему дает вера. Он повернулся спиной к Богу, отдавшись чревоугодию и плотским желаниям, и Богу пришлось зайти далеко, чтобы показать ему правильный путь.
Маргидо заметил, что ноги онемели от холода, только когда с трудом поднялся, вышел из церкви и запер ее за собой огромным, ручной ковки ключом.
Тур сидел за кухонным столом и читал сельскохозяйственную газету, старик сидел в гостиной и читал книжку, тихо играло радио. Перед обоими стояло по пустой кофейной чашке.
— Это ты? — спросил Тур.
— Да. Кофе еще не остыл?
— Похороны, что ли, здесь были? Я не слышал колоколов.
— Нет, просто хотел посидеть немного в церкви, сам по себе.
— Это еще зачем? Опять оступился?
— Тур…
— Кофе еще теплый.
По вкусу кофе было понятно, что его варили несколько раз на одной и той же гуще.
— Ты все еще выписываешь эту газету? — спросил он и присел за кухонный стол.
— Привык как-то. И приходит ежедневно. Крестьянский журнал приходит только по пятницам.
— Может, лучше выписывать местную газету? — предложил Маргидо.
— Нет. Все новости передают по радио.
— А что свинарник? Свиньи растут красивыми и жирными?
— Ну да. Только они не должны быть жирными. Тогда цена будет ниже. У них должен быть правильный процент мяса.
— И как ты это проверяешь?
— Это регулируется типом кормов и их количеством, — ответил Тур.
— Я… Я заказал памятник матери. Из белого гранита.
— Ты за этим пришел?
— Но мы не будем его устанавливать до весны. Там слева бронзовая роза, и имя выбито черным лаком.
Он говорил нарочито громче, чтобы старик в гостиной услышал.
— Дорогой, наверное, — заметил Тур.
— Да, недешевый. Но ведь нужно что-то приличное.
— А там есть место для других имен? — спросил Тур.
Маргидо кивнул. Тур сложил газету и отнес ее старику, который тут же ее взял, отложив в сторону лупу и надев очки. Маргидо попытался вспомнить, когда ему в последний раз заказывали очки, может, стоит сводить его к окулисту, приехать за стариком сюда, заставить его сначала помыться и переодеться и отвезти в город.
Тур налил себе кофе, под конец лилась уже только гуща, но он, похоже, этого не заметил.
— У меня завелись крысы, — сказал он и тяжело вздохнул.
— Крысы?
— В свинарнике. Гребаные твари. Да, говорю прямо, не стесняясь твоих нежных ушей. Гребаные твари! И в ловушки они, черт возьми, не идут, слишком умные. Только сжирают яд, а потом дохнут внутри стен. Но недостаточно быстро, и все время появляются новые, я видел их следы на дворе далеко от свинарника.
— Так надо вызвать дератизаторов.
— С ними надо подписывать договор. Я звонил и спрашивал. На несколько тысяч крон. Ни за что, — ответил Тур и покачал головой.
— Они свиней не покусают? Не заразят их ничем?
— Я первым делом об этом и подумал. Представил, как они копошатся перед носом у свиней, твари. Но теперь я заколотил и закрыл свинарник, а в помещении с кормом они достают только то, что упало на пол, к тому же, я теперь очень слежу за чистотой, подметаю все время. И все равно, знаешь ли, их тянет к теплу, теплу от скотины. И они так быстро размножаются…
— Я как-то слышал об ужасном способе избавиться от крыс, — сказал Маргидо.
— Да?
— Ловишь одну крысу живьем…
— Спасибо!
— Ловишь одну живьем, — продолжил Маргидо, — потом выжигаешь ей глаза и отпускаешь. Ее крики должны спугнуть остальных.
— Фу! А как же любовь к ближним?
— Это ведь только крысы, — сказал Маргидо.
— Они тоже — Божьи твари, — возразил Тур и криво ухмыльнулся.
Маргидо вынужден был улыбнуться в ответ и почувствовал, что сейчас за этими улыбками — самое подходящее время сказать что-то важное. Он понизил голос, заглянул в гостиную, — старик сидел, склонившись над газетой, — на всякий случай Маргидо подошел к радио и увеличил громкость:
— Я тут думал об Эрленде, — сказал он.
— Что же ты думал?
— Мы были к нему несправедливы. И к этому… тоже.
— Они были здесь на рождество, оба, — ответил Тур. — А когда они уезжали, я взял датчанина за руку и пригласил его сюда летом. Сказал, что летом здесь очень красиво.
— Так и сказал?
— Здесь ведь действительно красиво летом.
— Я не о том. Ты правда пригласил его сюда?
— Правда.
— Тур, это был сильный поступок.
— А ты, ты же верующий и все такое. Как же ты… Что-то у меня не вяжется. Ты вроде как должен говорить, что это неправильно. Греховно и так далее, — тихо сказал Тур.
