– Ну как, – спросила Ф. Г., когда я не торопясь прочел все, что было на листочках.
– Здорово, конечно, – ответил я, – но мне кажется, что, помимо всего прочего, здесь есть подтекст. Отбор этих высказываний характеризует и того, кто их отбирал.
– А как же! – воскликнула Ф. Г. – Наконец-то до вас дошло! А я все думала, когда же он поймет, что я не талмудистка и начетница, а искатель! Ищу у умных людей то, что близко мне.
Вечером раздался звонок. Ф. Г.:
– Скажите откровенно, любите ли вы театр?
– Так, как вы, – нет.
– Я его ненавижу! Но когда зовут на премьеру, приходится изображать восторг и умиление. Короче, не согласитесь ли вы сопровождать меня завтра утром на генеральную в «Современник»? Галя Волчек – я ее помню толстушкой, от горшка два вершка, с прыгалкой в руках во дворе Ромма на Полянке, – так вот эта девочка выросла, стала, как вы знаете, хорошей актрисой, а теперь – и этого вы не знаете – потянулась зачем-то и в режиссуру. Завтра в одиннадцать она покажет свою первую работу – «Обыкновенную историю».
В половине одиннадцатого я уже был у Ф. Г. Она сидела у увеличивающего зеркала.
– Боже, уже вы! А я еще в разобранном виде. И если не соберусь, нас просто не пустят. «Кто эта мерзкая старуха?» – скажут на контроле. – И крикнула в сторону кухни: – Евдокия Клеме, дайте ему кофе!
– Спасибо, я уже пил.
– Но не такой, как у меня. Натуральный, сэр, из подвалов магазина колониальных товаров на Мясницкой, по огромному блату. И молот в настоящей кофемолке – вручную! – другой вкус! К тому же молот любящими руками. Откушайте здесь, сэр, не уходите, а я пока глаза себе нарисую. – Ф. Г. ловко орудовала непонятными для меня предметами из гримировальной коробки. – И печенье возьмите – это берлинское от «Националя», мое любимое, смертельный удар по диабету. Я прошу вас, перестаньте стесняться, а то я испорчу себе левый глаз. Уничтожьте следы моего вчерашнего загула – не пойдете же вы в театральный буфет! Там действительно все второй свежести и благородному человеку не по карману. – Ф. Г. покончила с глазами. – По-моему, утренний румянец мне не повредит! Вы обратили внимание, как публика любит театральные буфеты? Как будто ее неделю держали в стойле без корма. Причем и здесь, оказывается, есть свои закономерности. «Как мы любим ваш спектакль! – призналась мне наша буфетчица. – Когда идет „Сэвидж“, у нас праздник!» – «Вы часто смотрите его?» – умилилась я. «Нет, что вы! Нам не до этого! Публика на „Сэвидж“ в буфет так и прет, так и прет – настроение хорошее, вот и денег не жалко! Представляете, сколько надо нарезать колбасы, ветчины, рыбы! За один день месячный план выполняем!»
– Фаина Григорьевна, мы опоздаем.
– Опаздывать неприлично. Но на генеральную можно – она никогда вовремя не начинается. Пора бы вам уж знать эту театральную традицию!..
И действительно, в одиннадцать мы уже были на плошали Маяковского и еще минут пятнадцать ходили по фойе, пока нас пустили в театр.
Спектакль, на мой взгляд, шел в замедленном темпе. Длиннющая первая сцена в деревне с проводами Александра Адуева, напутствиями, его восторженными речами, слезами родных и близких в старомодных капорах и платьях из оперного варианта «Онегина», потом сцены в Петербурге, снова монологи, диалоги, многозначительные паузы. Через час после начала Ф. Г. наклонилась ко мне:
– Они что, играют без антракта? Взгляните в программку.
Антракт начался еще через час.
– Я умираю с голоду, – сказала Ф. Г., когда мы включились в круг шествующих по фойе.
– Пойдемте в буфет, – предложил я.
– Вы решили в благодарность отравить меня? Не выйдет!
Мы приехали к Ф. Г. часа в четыре: спектакль показался бесконечным.
