Кто знает, может быть, режиссерский талант Таирова, Ромма, Петрова заключался и в том, что они, почувствовав талант Раневской-актрисы, доверяли ему.
Она любит делать подарки и сама часто говорит:
– Я безумно люблю делать подарки. Безумно!
Насчет безумия не знаю. Но Нина Станиславовна рассказывала, как Ф. Г. подарила кому-то новую люстру. Роскошную. Или не подарила, а забыла ее в троллейбусе.
– Умоляю, про эту люстру – ни слова! – просила меня Ф. Г. – Делают из меня растеряху. То Танька Тэсс написала в «Известиях», что я теряю по двенадцать зонтов в году, по зонтику в месяц – на одних зонтах разоришься! То Нина вдруг начинает утверждать, что я кому-то подарила ее пылесос, когда по нему давно тосковала помойка! Я, может быть, действительно странная, но не настолько же!
Мне Ф. Г. дарит книги. Иногда я собираюсь уходить, а она:
– Постойте, прошу вас, так просто не отпущу! – и водит глазами по полкам. – Мне просто необходимо вам что-то подарить: без этого не смогу уснуть!
Однажды Ф. Г. мне пыталась всучить свою кофту:
– Нет, вы посмотрите, какая она! Чистая шерсть, пушинка к пушинке. И на пуговицах. Причем на мужскую сторону, обратите внимание – свидетельство моей тяги к мужескому полу! Не хотите? Ни разу не надеванную! Ну, примерьте хотя бы. Из приличия. – И сразу без перехода: – Я вам не показывала, как портной – сексуальный маньяк проводит примерку? Нет? Ниночка, иди сюда! – Нина Станиславовна была на кухне. – А то на Глебе я не могу это показать – стесняюсь. – И мне: – Я скромная блядища.
То, что тут же разыграла Ф. Г., не передается словами. Портной внимательным взглядом осматривал заказчицу, оценивая ее прелести, просил повернуться к нему спиной, издавал восхищенное «О-о!» при виде задней части и спрашивал:
– Значит, вы хотите костюм? Строгого покроя, английский костюм – пиджак и юбка? – Он брал сантиметр. – Объем груди, значит… – При этом он не столько измерял ее, сколько обнимал заказчицу. – А длина пиджака… – Его рука скользила вниз. – На груди сделаем бантики? – Мелом он намечал крестики. – Бантиков не надо? – И тут же двумя руками начинал энергично стирать их…
– Смеетесь? – удивлялась Ф. Г. – Если бы вы видели, как это показывает Утесов, стали бы от смеха заикой!
Вернусь к подаркам. Полгода назад Ф. Г. объявила:
– Дарю Вам Полное собрание сочинений великого пролетарского писателя Максима Горького. Все сорок томов.
Или пятьдесят? Все, кроме одного – томика с пьесами, который зажулила Ирина, быстро привыкающая к чужим книгам, как к своим.
В следующий раз Горький аккуратными стопками покоился у канапе в коридоре.
– Вас ждет! – напомнила Ф. Г.
Но поскольку я не проявлял никаких восторгов и никакой активности, месяца через три тома исчезли.
– Я нашла-таки человека, чего мне это стоило! – который ценит основоположника социалистического реализма! В домкоме! Если бы вы видели, как, обезумев от счастья, он целовал мне руки! Я полчаса потом мыла их горячей водой…
А вчера я получил в подарок двухтомник Алпатова «Этюды по истории искусства». Прекрасное издание, с иллюстрациями на мелованной бумаге и цветными картинками на вклейках. И оба тома в картонной коробочке с ангелом в «окне» – не знаю, как эта коробочка называется.
– Берите, берите! Я там все написала, чтобы вас не обвинили в воровстве!
Дома я посмотрел титул. Сначала шла надпись, сделанная чужим почерком:
А ниже – знакомые буквы Ф. Г.:
– Как удивительно все-таки устроен человек, – сказала мне вчера Ф. Г. – Проходят годы, и, если судьбой ему предназначена долгая жизнь, он начинает терять близких. В юности потеря воспринимается катастрофой, концом света, в зрелости – ударом, который надо перенести, в старости – я имею право судить и об этом возрасте – чувство остроты потери притупляется: это сама природа приучает к мысли о конечности жизни. Вам это не понять. А если и поймете, то абстрактно, вообще. Вы еще в потоке бегущих, и этот поток не дает вам ступить в сторону, увлекает за собой, да вы и сами не хотите отстать от него. И я ведь тоже!
