Ну и так далее. Это так же неинтересно, как все, что пишет Танька. Даже тошно стало.
Возьмите себе. Может, хоть вам пригодится?..
Мы гуляли с Ф. Г. по скверу, новому, молодому, с тонкими деревцами, – его разбили на месте деревянных домишек, возле высотного дома, у входа в «Иллюзион». Вчера в театре шла «Сэвидж», и Ф. Г. то и дело возвращалась к спектаклю.
– Сэвидж я делала без Павлы Леонтьевны. До этого она была режиссером всех моих ролей…
Я вспомнил слово, записанное в зеленой тетрадке, – «режиссероненавистничество». Да и как жить по-другому, если она признавала только одного постоянного режиссера, учителя, друга, каждому замечанию которого верила, вкусу которого доверяла больше, чем собственному. Кто же выдержит такую конкуренцию?! Как можно соглашаться еще с кем-то, если зачастую он требует не то, что уже решено с учителем?!
Ф. Г. вспоминает, как страшный сон, кошмар, работу с режиссером В. Г. Сахновским, обожавшим ставить перед актером новые задачи. С ним Раневская репетировала «Последнюю жертву» в Театре Красной Армии.
– Что вы играете? – спрашивал режиссер.
– Сваху Островского, – отвечала я.
– Нет, вы должны играть совсем другое – не сваху, а испанского гранда! Знаете, эдакого, – режиссер снял с головы воображаемую шляпу (воображаемые предметы были его страстью) и галантно помахал ею в воздухе.
На следующей репетиции я пыталась играть по-другому – в моей свахе появилась испанская стремительность и грация.
– Что вы играете, дорогая? – остановил меня режиссер.
– Я играю сваху, она же испанский гранд, – ответила я.
– Нет, нет, для чего это вам? Вы должны играть старушку-няню, которую хозяева забыли на вокзале в Гамбурге!
Я изменила походку, в голосе появилась хрипотца, я старательно шепелявила и пришептывала. Но режиссер не успокоился. В следующий раз он снова задал свой сакраментальный вопрос:
– Что вы играете?
– Сваху Островского, она же нянька из Гамбурга, – сказала я резко.
– Ну зачем это? – удивился режиссер. – Вы должны играть Петра Великого.
На генеральной репетиции актеры были поражены: «Что делает Раневская? Что это за выжившая из ума сваха?..» Неудивительно, что, посмотрев этот спектакль, А. Д Попов записал в свою зеленую тетрадь: «Раневская не активна по задачам и не вижу задач. (Режиссер и актриса)».
«Режиссероненавистничество»! А те режиссеры, что удовлетворяли Раневскую, те, которых она любила? Таиров, Ромм, Петров – режиссеры талантливые и непохожие друг на друга. Три исключения? Но в этих исключениях есть много общего, ставшего для Раневской решающим.
О тактичности М. И. Ромма, его стремлении ничего безоговорочно не навязывать я уже писал. А. Я. Таиров, провозгласивший символом веры тезис: «Актеру нужно давать максимальную возможность самовыявления в том случае, если это самовыявление направлено на ту же цель, которую вы ставите в своей работе», запомнился Ф. Г. как человек, не мешавший ей готовить роль Зинки в «Патетической сонате». Он поддерживал Ф. Г. в ее поисках, одобрял их и говорил своим ассистентам:
– Не трогайте Раневскую – она до всего дойдет сама.
Н. В. Петрову, с которым она готовила Бабуленьку в «Игроке», Раневская посвятила несколько страничек воспоминаний.
