– Я давно знала, что Гарин-режиссер не конгениален Гарину-артисту, – сказала Ф. Г., когда мы вышли из кинотеатра, – но думаю, что на этот раз виновата Хеся Локшина, его супруга: ведь спектакль у Гарина, все говорили, был хороший.
– Да, я сам видел! В «Киноактере» на Воровского. И Гарин был превосходен, и Элла Некрасова – необыкновенна, а по молодому Тихонову все женщины стонали. Только гаринский король был все же хуже, чем в «Золушке»…
– А что вы хотите? Представьте себе, что Яничка Жеймо не вышла замуж за поляка и не уехала в Польшу и Гарин предложил бы ей Принцессу! Уверена – она бы отказалась. Играть одному актеру вариации одной и той же роли – безумная затея!
Мы сели на «нашу» скамейку в садике возле «Иллюзиона».
– Но вы ни слова не сказали о главном, ради чего я и пошла на фильм, – о Караваевой. Это она прислала мне тогда приглашение на премьеру «Обыкновенного чуда».
Я не понял, о ком идет речь.
– Боже мой, как вы тупы! – взорвалась Ф. Г. – Я говорю о Валентине Караваевой, что сейчас сыграла в «Чуде» придворную даму, а когда-то прославилась одной ролью! Да, да, той самой Машенькой, которой все бредили. Ну конечно же это она! Как можно было не узнать ее?! Или вы меня разыгрываете?
И Ф. Г. рассказала мне историю актрисы, историю, которая, по словам Ф. Г., могла бы стать и фильмом, и романом.
Сыграв с огромным, небывалым успехом заглавную роль в фильме Юлия Райзмана «Машенька», съемки которого закончили уже во время войны, в сорок втором году, в Алма-Ате, Караваева готовилась к новой работе с тем же режиссером – к картине «Небо Москвы». Ее вызвали в Куйбышев, где находилась вся съемочная группа. И тут она попала в автомобильную катастрофу. Осталась цела, но лицо… Что-то там было с перерезанными нервами: рот съехал в сторону, верхняя губа не двигалась. Одна за другой операции – безрезультатны. Наконец врачам удалось чего-то добиться. «Но сниматься вы больше не будете», – сказали ей.
И вот тогда Завадский пригласил ее сыграть в «Моссовете» Нину Заречную. Это конец сорок четвертого. И снова невероятный успех – вся Москва ломилась на «Чайку» с Караваевой. Юрий Александрович назвал ее второй Комиссаржевской, или сказал что-то в этом роде, крайне восторженное.
– Спектакль на самом деле был очень хорош. Караваева возродила эту несчастливую пьесу Чехова – ведь не поверите: за годы советской власти это была первая «Чайка» в Москве, об этом тогда все газеты писали, – говорила Ф. Г. – Я тогда тоже выразила Вале свои восторги. Мы уже были знакомы – встречались в Алма-Ате, когда меня туда вызывал Эйзенштейн. Меня тогда, правда, это знакомство покоробило, что ли. Я сидела в какой-то комнате, что-то вроде буфета на студии, где кормили помоями, пила чай. Вдруг Валя. Плюхнулась на колени: «Вы – божество, разрешите коснуться края ваших одежд?» И еще какие-то царственные слова, а я в затрапезном платье, в котором добралась из Ташкента. Еле заставила ее подняться. Мне потом говорили, что она человек со странностями. Ночью, завернувшись в одну простыню, отправлялась куда-то с розой в зубах. «Я на свидание с Сервантесом!» – отвечала встречавшимся ей. Она не ощущала разницы между вымышленным и реальным миром. У актеров это бывает. Некоторые именно это называют счастьем, – улыбнулась Ф. Г.
– Ну а дальше, дальше что было? – заторопил я.
– Дальше, я же вам сказала, как в романе или кино, гениальном или омерзительном – в зависимости от того, кто это сделает.
Еще до катастрофы Караваева познакомилась с англичанином, сотрудником посольства: у нас же во время войны вдруг появилась невиданная прежде мода ходить на вечера, приемы, банкеты в посольства союзников – газеты трубили о боевом содружестве. Дружить с союзниками стало считаться чем-то вроде патриотического долга. Многие патриотки потом попали за решетку, но тогда они были полны прекрасного воодушевления.
Валин англичанин, когда увидел ее всю забинтованную – одни глаза светились надеждой, – сделал ей предложение, они поженились и в начале сорок пятого, еще до Победы, уехали в Англию. «Чайку» она сыграла раз десять, не больше.
Лондон, Нью-Йорк, Лозанна – три сложнейших операции, кажется удачные, денег это стоило кучу!
– Он что, миллионер? – спросил я.
– Не знаю. Но для Валентины он – принц, таким она его воспринимала, да это и понятно. Может быть, она была и счастлива, но человек, родившийся актрисой, долго без дела счастливым оставаться не может. Мысли о сцене, съемках – от них ведь не избавиться!
Она стала обивать пороги наших посольств с просьбой вернуться в Москву, но ей отказывали. Помогло письмо Молотову: ее вызвали, долго беседовали, предложили написать об ужасах капиталистического образа жизни. Она согласилась. В Москве ее поселили в лучшей гостинице, прикрепили к ней литературного консультанта в штатском, но из ее писанины ничего не вышло, и ее сослали на родину – в Вышний Волочек, к матери и сестрам. В Москве, сказали, свободных вакансий нет.
