– У нас с вами разное восприятие, – отрезала Ф. Г. – О чем можно говорить, если вы радуетесь, когда зверюга проглотила человека прямо на улице, а на каждой странице рубят головы и мочалка, как волчица, кусает ребенка. Я знаю, что дети очень жестоки, но никогда не замечала у вас склонности к садизму, который Чуковский выставляет напоказ.
– Вы не правы, – начал было я.
Но Ф. Г. прервала меня:
– Оставим это. Расскажите лучше, какую мудрость поведал вам этот душевед от двух до пяти?
– Однако как вы отлично знаете творчество Чуковского! – не удержался я.
– Я, как и все живущие на земле, знаю больше всего такое, что знать вовсе не обязательно…
Я рассказал Ф. Г. о поразившем меня совете Корнея Ивановича. В тот день, когда я приехал к нему, в «Литературке» напечатали ругательную статью о рассказах Шукшина, и я спросил Чуковского его мнение о ней.
– Голубчик, вы читаете газеты?! – воскликнул Корней Иванович. – Немедленно оставьте это пустое занятие! Посмотрите, – он указал на полки, с потолка до пола уставленные книгами в его кабинете, – поверьте, здесь собрана далеко не худшая литература, а на мой вкус даже лучшая! И сколько из этого вы не читали? Вам же не хватит на это жизни, если вы будете тратить время на «Литературку» и другие газеты! Разве можно так растрачивать себя!
– Но ведь нельзя жить, не зная новостей, – возразил я.
– Ежедневно пять минут на новости по «Маяку»! И ни минуты больше!
– Старик стал мудрым, – заметила Ф. Г. – А что он вам читал?
– Главу из своей книги о Некрасове. Очень интересную.
– Верю. Но почему мы с ним так не совпадаем?! Он захлебывается от восторга, рассказывая о Некрасове, а меня Некрасов не волнует. Не мой поэт. И вообще: связались вы с этими «новинками», зачем они, когда есть Пушкин! Неисчерпаемый. Вы знаете, что мне сказала однажды Анна Андреевна. Она спросила, кого бы я могла назвать предшественником Чацкого? Я растерялась. «Ну, как же, Фаиныш, неужели не ясно? Только Евгений Онегин! Не могу понять, почему не замечают это!». А вы небось читаете в своей «библиотеке» Софронова, старого пошляка, который даже в названии не смог обойтись без пошлости? «Старым казачьим способом» – это же самопародия чистой воды! Пушкина надо читать, и только Пушкина!
– А на остальное пять минут утром по «Маяку»? Вы же сами восхищались рассказами Шукшина!
– Не восхищалась, а хвалила их. Кстати, за что их покрыла «Литературка»?
Я рассказал об очередном бредовом наскоке критики на Шукшина: «мелкотравчатость», «отрыв от задач современности» и пр. и пр.
– А вы что записывали? – спросила Ф. Г.
– Две главы из «Любавиных» – рукопись мне дали в «Дружбе народов». Читал Василий Макарович. Очень хорошо. Только жена его нервировала. Она сидела в коридоре – я ей выписал сдуру пропуск. «Ты что тут делаешь?» – накинулся на нее Шукшин. А она мне потом сказала: «Я должна не дать ему уйти в ЦДЛ – ресторан там с утра работает». Надо же так следить за каждым шагом мужа!
–Вы понимаете, что говорите?!– взорвалась вдруг Ф. Г.– Терпеть не могу эту «мужскую солидарность»! А если человек сопьется, будете произносить траурные речи? Откуда такое легкомыслие?! Или я слишком долго живу на свете? Но неужели вы не знаете, чем это кончается? Какой талант был Олеша – чудо просто! Юрий Карлович, верх джентльменства, элегантности и изящества! И что стало?! А Валентин Стенич[69]! Мы познакомились в Ленинграде. Прекрасный поэт, легкий, воздушный, знал в совершенстве английский, французский. Да вы его знаете – Утесов пел его песню про американского солдата – еще до войны. Стенич навеселе порхал по Невскому, сыпал анекдоты, вскоре сел и исчез бесследно. Варианты могут быть разные, источник – один.
«Любавиных» через несколько дней я принес Ф. Г. по ее просьбе. Она неожиданно быстро вернула мне их:
– Это значительно слабее рассказов. Не знаю, в чем тут дело. Что, еще один образец для моей нравоучительности? Тогда я разонравлюсь сама себе…
– Где вы? – услышал я голос Ф. Г. в трубке. – Немедленно приезжайте!
– Что-нибудь случилось?
– Конечно! В «Иллюзионе» сегодня «Обыкновенное чудо»! Вы видели?
– Нет.
– Какое совпадение! – Ф. Г. засмеялась и вдруг заговорила другим голосом, растягивая слова: – Мужчина, пригласите женщину в кино.
Через час мы сидели в узком, как пенал, зале «Иллюзиона». Вместе с нами можно было насчитать человек двадцать, хотя сеанс в семнадцать часов – вечерний.
– Очевидно, мы – последние, кто картину еще не видел, – грустно улыбнулась Ф. Г. – С год назад меня звали на премьеру «Чуда» в Дом кино, но вы знаете, как я люблю это заведение и особенно его публику!
Картина мне показалась необыкновенно длинной и скучной тоже, хотя пьесу Шварца я люблю и не раз ее видел на сцене.
– Дама просит не ерзать от нетерпения, – наклонилась ко мне Ф. Г. – За удовольствие «уплочено», до конца досидеть надо!
