Раневская полностью

«Но не все ладно в этом фильме. Явно чужеродным, на наш взгляд, является вставной номер с замечательной актрисой Ф. Раневской. Ведь она играет так здорово, что плакать хочется. Особенно когда ее увольняют с поста директора цирка. Не знаем, как ты, Крокодил, но мы-то поняли, что этот кусочек совсем из другой, игровой картины, а неопытная монтажница, все на свете перепутав, приклеила его к научно-популярному фильму».

– Из чего следует, – заключил я, – что вас «Крокодил» похвалил.

Ф. Г. улыбнулась: мне даже показалось, что она проверяла на мне читательскую рецензию – видимо, ирония редакции в чем-то вызывала у нее сомнение.

– Если бы вы только знали, – вздохнула Ф. Г., – как я не хотела сниматься в этой картине!

– Но у вас там неплохая роль, – возразил я.

– Одна роль не делает фильма, – сказала Ф. Г. – Я же видела, что сценарий слабый, конфликт не новый – отказывалась от съемок, как могла. На все письма отвечала отказом. Начались бесконечные звонки из Ленинграда, причем по ночам: «Без вас не можем начать фильма. Вы должны сниматься». Я не сдавалась. Тогда режиссер Кошеверова приехала в Москву сама. Пришла ко мне, села вот сюда в кресло и сказала:

– Без вашего согласия не сойду с места.

Я пустила в ход крайнее средство: стала страшно кашлять, схватилась за сердце и с трудом проговорила:

– Вы видите, что со мною делается? Я же совсем без голоса и мне очень нехорошо, Надя. Мне очень нехорошо.

Кошеверова посмотрела на меня и довольно проницательно заметила:

– Оставьте симуляцию. Вам придется согласиться.

Ах, если бы она сохранила свою проницательность на съемках! Вы не представляете, как с ней безумно трудно работать. Сценарий без конца переделывается, возникают все новые эпизоды – снимается, по существу, уже второй фильм! А отснятое идет в корзину!

Ну сколько там моей роли? Три-четыре эпизода. Пусть даже пять! И сколько же их можно было снимать? Я неделями не выходила из павильона, а в результате зачастую каких-нибудь сто полезных метров! Все из-за неумения работать, из-за неразберихи, отсутствия хоть какой-нибудь системы.

Погодите! – Ф. Г. встала и подошла к письменному столику. – Мне тут на днях попался черновик письма к Кошеверовой. Я это написала после очередного возвращения со съемок, – говорила Ф. Г., перебирая бумаги в бюваре. – После очередного возвращения с Голгофы. Читайте, – она протянула мне листок, – вам многое станет ясно.

Вот это письмо:

«Надя!

Не моя вина в том, что Вы не понимаете, что значит процесс творчества у актера-художника. Только актер-циник может мириться с подобной атмосферой принудительного ремесленничества. Случайно, от съемки к съемке, с интервалами в месяц, без смысла, без последовательного развития взаимоотношений с партнерами, – в этой анархии производства, убивающей вдохновение художника, я чувствую себя человеком, которому нанесли тяжелое, незаслуженное оскорбление.

Мы говорим на разных языках. В Вашем понимании это норма и специфика производства, в моем – катастрофа. В сущности, все, что делается у Вас со мной, в творческом плане – преступление по отношению к актрисе моего возраста и некоторых моих заслуг».

Я попросил Ф. Г. дать мне этот черновик.

– Зачем он вам? – спросила она.

– Я сохраню его как свидетельство ваших мучений.

– Берите, – Ф. Г. протянула мне листок. – Мучений творческих и физических! Ну-ка дайте мне письмо на минутку.

Она взяла ручку и внизу листа быстро сделала приписку:

«Это писала старая дура Раневская вместо того, чтобы сесть в поезд и бросить этот бардак. О, Кошеверова!»

– Вчера «Сэвидж» смотрел доктор Вотчал, – сообщила Ф. Г. – Я пригласила его на обед. Прошу и вас пожаловать в воскресенье к двум.

– Как Вотчал? – удивился я. – Живой?

– Ну, не мумия же!