– Я думал, вы всю жизнь принимаете его капли, моя мама и бабушка пьют их тоже, – так Вотчал это как мифические Зеленин с каплями или Вишневский с вонючей мазью – все из прошлого века.
– То, что ваши родные пьют капли профессора Вотчала, означает – у них есть сердце, и они не станут удивляться, что доктор, облегчающий им жизнь, жив! – пояснила Ф. Г. – Вотчал – чудесный человек и, как все чехи, любит поесть. Я постараюсь удивить и его с супругой, и вас.
Борис Евгеньевич Вотчал оказался во всех смыслах светлой личностью: в костюме цвета кофе с молоком, белоснежной рубашке, с седыми, коротко стриженными волосами, торчавшими лучиками, чистым, словно только что вымытым лицом, веселыми глазами и улыбкой. Он источал тепло и доброжелательность.
– Я теперь дышу только вашим методом, – сообщила сразу Ф. Г. – Вдыхаю носом, выдыхаю ртом.
– Но главное, дорогая, на вдох считайте до пяти, на выдох – вдвое больше, – уточнил Борис Евгеньевич. – Считать надо ни о чем не думая, а я не отучился от этой дурной привычки.
И тут Ф. Г. начала всех удивлять. После обильных и разнообразных закусок (профессор, хоть и чех, отказался от пива и употреблял исключительно горелку с перцем на дне, раздобытую где-то Ф. Г.) на стол были поданы рябчики с брусничным вареньем.
– Они тушились в сметане, – сказала не без гордости Ф. Г., поглощая рябчика, который таял во рту.
– Меня всегда мучил вопрос, как лечатся сами доктора? – спросила она, когда рябчики растаяли. – Подобно Симеонову-Пищику презирают лекарства и глотают их десяток кряду?
– Пищик, если верить доктору Чехову, обладал лошадиным здоровьем, – улыбнулся Вотчал. – Для лошадей – дозировки особые, простите, не знаю их. Но у меня есть жизнерадостный пес и, когда он однажды заболел, за пять лет впервые, я вызвал к нему ветеринара, тот выписал симпатичные шарики и после первого же пес выздоровел! Я тут же заглотал один из них и тоже с тех пор не болею!
– Поражаюсь, какие у вас знаменитые знакомые, – сказал я, когда Вотчалы покинули дом Ф. Г. – И люди все хорошие.
Она вдруг подошла к шкафу, порылась там, достала тонкую книгу и протянула ее мне. Это были мемуары Сомерсета Моэма «Подводя итоги».
– Прочтите этот абзац, что я подчеркнула, хоть и знаю, что рисовать на книгах некультурно.
Я прочел:
–И еще я сама прочту вам,– сказала она, забирая книгу,– я тут на титульном листе написала Павле Леонтьевне:
– Мне она не попадалась.
– Немедленно берите ее и, пока не прочтете, у меня не появляйтесь: неграмотность – большой порок!
Это был последний спектакль в сезоне. После майских праздников театр уезжал на гастроли в Ленинград. «Сэвидж», очевидно, будет гвоздем программы – во всяком случае, в репертуарном плане этот спектакль фигурирует более десяти раз (десятки не достигает ни один из гастрольных спектаклей), и ленинградцы уже раскупили на него все билеты на месяц вперед.
В этот вечер я смотрел «Сэвидж» в… – ну, во всяком случае, не менее чем в десятый раз. Спектакль шел хорошо. Раневская, что называется, купалась в роли. Кажется, все знакомо. И вдруг… сцену с детьми она неожиданно провела по-иному.
Это одно из ярких комедийных мест спектакля. Решив разыграть своих детей, миссис Сэвидж называет им фантастически нелепые места, где якобы спрятаны деньги, причем выдуманные «тайники» указывает каждому в отдельности, строго по секрету. Раньше Раневская делала это чуть иронично, но всерьез, иногда даже устало, как бы сознавая, насколько мерзки ее дети, ради денег готовые к любой авантюре.
Теперь в этой сцене предстала иная миссис Сэвидж. Сообщая места погребения миллионов (для Тайта – это оранжерея президента – клумба с петуньями в Белом доме, которую ему предстоит раскопать, для Сэма – каминная труба, из которой ему придется таскать кирпичи, для Лили Белл – зоологический музей, отдел ихтиологии, чучело дельфина, брюхо которого ей нужно будет распороть и извлечь оттуда сокровища), Раневская разыгрывала перед детьми ненормального человека, одержимого нелепыми выдумками.
– Только сумасшедший способен на это! – кричит Лили Белл, выслушав мать.
