Страх профанации обнаруживает философскую позицию как чисто профаническую. Философия ищет оснований для понимания искусства как разновидности внутримирского, не понимая того, что она сама уже давно понята искусством. Ибо в основе философии лежит роман о философе, то есть о человеке, отличающемся от других одним только внутренним – тем, что уже было выявлено искусством. Философия помещает произведения искусства перед глазами человека. Но их бытийный статус иной. В качестве сакральных прообразов мира они находятся у человека за спиной и направляют его зрение.
Философ полагает, что он мыслит методично и научно, когда восстанавливает перед глазами слушателя те или иные ситуации в качестве примера и этим обобщает полученный результат на бесконечное число аналогичных случаев. Однако это лишь философская иллюзия. Примеры, которые приводит философ, – это все примеры, которыми он располагает. Когда Сократ описывает в виде примера способы толкования того или иного слова, то это все толкования, которые ему известны. А известны они ему из предшествующей мифопоэтической традиции. И если далее Сократ формирует у слушателя целостный образ употребления слова в традиции и обыденной практике – идею слова, то он опять-таки опирается на традицию и на известную ему обыденную практику. А это означает, что Сократ движется ровно в тех же пределах, что и художник-творец. Эти пределы, очерчивающие внутримирские образы сакральных прообразов, даваемых искусством, и фиксируемые в профанической сфере посредством определений, исторически предданы философу. Дистанция, которая ими создается, недостаточна, чтобы обозреть целое языка. Философ, занимая одностороннюю позицию на стороне профанического, оказывается вследствие этого в невозможности противостоять потоку времени, который его постоянно сносит. Претендуя на основополагающую роль, философ оказывается пленником времени.
Его единственная надежда – это пропаганда философской добродетели и законодательные меры. В молчании философ осуществляет понимание. Он заинтересован в сохранении всех форм обыденной жизни, в сохранении ее полной прозрачности для всех живущих. Но основой сохранности форм обыденной жизни не может быть их фиксация в поэтических произведениях, ибо поэзия уже обнаружила профанический модус своего существования. Что же тогда может остановить людей, постоянно меняющих формы своей жизни с целью достижения профанической уверенности – уверенности в успехе? Очевидно, что только законодательство и дисциплина.
Творческому пути кенозиса противопоставлен путь воспитания и дисциплины – путь восхождения. Языческая философия учит этому пути, равно как и йога, и буддизм, и другие языческие религии Востока. В них абсолютное знание достигается через дисциплинирование себя. Но дисциплинированный человек и дисциплинированное общество живут в опасной дилемме. Поскольку они опираются на молчание и живут в раскрытой сфере смысла, они пребывают в ситуации абсолютного лицемерия и абсолютной неуверенности в успехе. Под тяжестью этого гнета распространяется чисто профаническая среда подмен и подделок. С этими подменами борются, апеллируя к морали, то есть борются призывами недвусмысленно относиться к тому, что двусмысленно по своей природе. Общество и человек обстраиваются сетью запретов и правил, поддерживающих изначальную чистоту и как бы от них самих скрытых. Сознание и общественная структура расслаиваются. В результате каждый фрагмент человека и каждый фрагмент общества начинает жить собственной жизнью, и каждый фрагмент увлекается потоком времени. Но поскольку творческий акт находится под запретом, то становится в конце концов неясным, те же ли самые человек и общество живут по тем же законам, или они давно незаметно для себя совершенно переменились. Так, исследователи культуры Индии с трудом могут установить, руководствуясь содержанием текста, в каком веке он был написан и как он понимался. Едва ли это знали и сами индийцы. Культура живет, тем самым, между лицемерием и утратой памяти. Молчание абсолютно внутреннего превращается в незаметный дрейф по времени. Амбициозные проекты самообладания и тоталитарности рассыпаются в прах.
Не помогают и теории, возникшие как симбиоз философии с натуралистически понятой научностью. Они связывают философский мир с человеческой практикой и, третируя его как идеологию, сами его воспроизводят. То, что открывается философскому сознанию в качестве основы для существования формы, – то есть то, что философ созерцает как профаническую среду существования сакральных поэтических произведений, – такими теориями трактуется как «материя». В этом смысле материалистичны марксизм, фрейдизм, структурализм и т. д. Под материей здесь имеется в виду не какая-то физическая реальность, а то, что можно назвать скрытой орудийностью всякого орудия.