Подобным же образом человек, обретший новое желание, выводящее его за структуру желаний, определяющую течение повседневности, остается в мире наряду с другими людьми. Реализуя свое желание, он находит новый способ обращения с вещами мира, новый способ организации интерсубъективной сферы и т. д. Но это новое обнаружение и воплощение осуществляется внутри мира и системы наличных внутримирских отношений. Новый образ мира не может быть продиктован миру извне. Он не может быть также признан и принят миром как очевидность, мимо которой мир не может пройти. Напротив, продукт творческого акта предстает прежде всего как нечто неузнаваемое, непривлекательное и идущее вразрез с очевидностью. Так, творческое в сфере повседневности предстает в виде «искусственного желания», то есть желания, выходящего за сферу «естественных потребностей», в структуре которых обыкновенно ищут обоснование для исторического движения.
«Искусственное желание», подчиняя себе орудийность повседневной жизни, само выполняет служебную, орудийную роль. Оно подобно произведению искусства. Давно признано, что все элементы произведения искусства орудийны и служат целому. Но само целое при этом выступает чаще всего как самодостаточная тотальность. Орудийность элементов произведения искусства находит себе завершение только в орудийности самого этого произведения. Орудийность элементов поэтического произведения и осознается в той мере, в которой это произведение освоено профанической средой. Творческий акт восстанавливает доверие к слову, и только в отношении выполнения этой задачи можно говорить об орудийности элементов творения, служащих общей цели. В той мере, однако, в которой такая орудийность устанавливается исследованием, она уже оказывается открытой для подделки и должна быть устранена в новом творческом акте. Такая возможность устранения как раз и показывает, что, говоря о том, что «все элементы произведения искусства служат общей цели», исследование не может на деле указать эти «все элементы», будучи в состоянии обнаружить только те из них, которые выявляются погружением поэтического произведения в профаническую среду.
Творческий акт, тем самым, противостоит самоочевидности полезного. Цель не выявлена в самом его результате как таковом. Орудийность творческого акта направлена на создание нового орудия, каким является произведение искусства, или «искусственное желание».
Но что означает «искусственное желание»? Не возрождается ли с его помощью культ романтического героя, которому «все позволено»?
Здесь следует заново поставить под вопрос философское представление о морали. Как уже говорилось ранее, мораль можно определить как стремление сохранить сферу очевидности как таковую. Поскольку необходимость такого сохранения возникает тогда, когда сакральный прообраз этой сферы погружается в профаническую среду, то есть когда возникает ситуация лицемерия, мораль нередко и справедливо характеризуют как «лицемерную». В отношении морали ситуацию лицемерия можно определить следующим образом. Каждая сфера очевидности предполагает определенную структуру указаний на то, что есть благо и что есть зло для каждого отдельного человека. Ориентация на сохранение сферы очевидности внутри профанической среды устанавливает новый ряд противопоставлений добра и зла: то, что сохраняет эту сферу в неприкосновенности, определяется как добро, а то, что разрушает ее, – как зло. Эти два ряда противопоставлений добра и зла не совпадают друг с другом. Зло в моральном смысле оказывается сплошь и рядом непосредственно желанным, а добро в моральном смысле часто непосредственно отталкивает.
Нарушая профаническую границу сферы очевидности, творческий акт ликвидирует ситуацию лицемерия и вместе с тем преодолевает мораль. В отличие от философа, обоготворяющего господствующие нравы, творец их нарушает. Но означает ли это, что он навязывает другим свою волю, будучи существом высшей природы или носителем некоего особого знания? Отнюдь нет. Функционирование творческого акта осуществляется по ту сторону сферы очевидного и, следовательно, по ту сторону морали. Однако по ту сторону морали располагается не «ничто» человеческой свободы и не естественные человеческие желания, ничем не сдерживаемые. Обе эти модели суть философские модели. Они соответствуют представлению о сфере раскрытого и очевидного как о последней реальности, в которой движется в равной мере и профан (движимый своими желаниями, так что сама сфера очевидного оказывается от него скрытой), и философ (пребывающий в «ничто» и созерцающий сферу очевидности). В противовес философии творчество движется в сфере, создаваемой не моралью, а законом.