Искусство в наше время не пленяет непосредственной привлекательностью. Наука уже давно не обладает очевидностью. А непосредственное моральное чувство служит лишь признаком социальной и региональной ограниченности. Ситуация лицемерия особенно остро переживается современным человеком, для которого погруженность в мир тех эталонов мудрого, прекрасного и доброго, на которые он ориентируется, как привило, не составляет секрета. Современный человек тяготится сферой раскрытого смысла. Он ощущает себя в ней движущимся автоматом, все действия которого настолько прозрачны, что его личность как таковая оказывается просвеченной насквозь. Современный человек стремится к непрозрачности – к предметности. «Отрадней камнем стать». Это стремление выражается в поиске особого, непрозрачного для других, желания и особого, неясного для других, предназначения. Человек снимает ситуацию лицемерия в самой ткани повседневной жизни, обнаруживая в себе способность желания, выходящую за рамки того поля желаний, которое раскрыто орудийностью повседневной жизни – той орудийностью, скрытая работа которой неизбежно приводит человека к смерти. Если философ хранит свое внутреннее, будучи анонимно повседневен, то человек, не желающий жить лицемерно, опредмечивает свое внутреннее и вносит его в мир в качестве новой вещи-в-мире. Он идет навстречу тому страху опредмечивания, который так терзал русских и французских экзистенциальных философов. Он совершает творческий акт. Он опредмечивает свое внутреннее не таким образом, что становится вещью, схожей с другими вещами, но и не так, что становится вещью, не похожей на другие вещи. Он становится такой вещью, встреча с которой означает для каждого и для него самого новое понимание мира, в котором мы совместно живем. Он делает это, демонстрируя в своем вещном существовании действие тех сил скрытой орудийности, которые были замаскированы сферой философской уверенности. Разумеется, это обнаружение происходит в границах, свойственных творческому акту вообще: оно возможно лишь в той мере, в какой искусственные приемы удовлетворения человеческих желаний и надежд становятся ясны и, следовательно, обнаруживается неравенство структуры человеческих притязаний миру, в котором человек живет. Неравенство, зловещую и разрушительную силу которого так отчетливо продемонстрировал Достоевский.
Философская позиция – это жизнь в повседневности, но без желаний, которые эту повседневность сформировали, то есть атараксия, нирвана. Повседневность здесь равна смерти – загробному существованию. Творческая позиция – это выход за повседневность, осуществленный посредством желания, обнаруживающего повседневность как смерть, но в то же время выводящего в новую полноту жизни. То есть желания как желания спасения.
Творческий акт противостоит философии. Философия созерцает мир как целое и в этом созерцании снимает все частное и окончательно утверждает себя в качестве истины мира. Каждая известная из истории философия утверждала себя как окончательная. Постоянно осуществляющееся творчество ставит философию перед необходимостью обновления, но на всем протяжении европейской истории философская позиция как таковая оставалась неизменной. Философия всегда хотела сказать одно и то же. Различались только те ресурсы речи, которые представляло ей время. Этим различием, по существу, исчерпывается различие философских систем и методов. Философия, однако, всегда мыслила себя не пассивной реакцией на движение времени, а саморазвивающейся дисциплиной, наподобие научных. Поэтому каждая конкретная философская система полагала себя как охватывающая и отменяющая все предыдущие, то есть как новое постижение, после которого прежние утрачивают значение.
Творчество же, в противоположность этой тоталитарной установке философии, сразу погружает созданное им в мир. То, что объясняет, существует наряду и равноправно с тем, что им объясняемо. Поэтическое произведение, в котором происходит обнаружение духа поэзии и условий существования прежних поэтических текстов, становится в один ряд с этими прежними текстами. Эта профаническая рядоположенность определяет новое поэтическое произведение не как нечто, объемлющее весь прошлый опыт, а как нечто специфическое – некоторую определенную вещь наряду с другими вещами.