Искусство, рассмотренное как часть мира, не перестает, таким образом, быть репрезентативным или, иначе говоря, изобразительным. Однако соотношение между изображаемым и изображением существенно изменяется. Мир перестает быть неким единством, которому соответствует – и должно соответствовать – единое изображение. Изображение и изображаемое помещаются в единое пространство, в котором каждое следующее изображение оказывается равноправным с предыдущими изображениями, равно как и с оригиналом. Отношения подобия и различия, которые при этом устанавливаются, не оставляют места для приоритета. Их фиксация вызывает к жизни новые предметы искусства, в которых установленные тождества и различия выявляются, но выявленность никогда не может считаться окончательной, ибо новый предмет искусства, будучи помещен рядом с уже имеющимся предметом искусства и природными вещами, устанавливает в них и между ними и собой новую систему отношений.
Сосуществование различных технических орудий и различных предметов искусства в качестве вещей мира не позволяет им укорениться и в то же время растечься в умозрительной «науке» или в умозрительной «картине мира», которые, по сложившей традиции их истолкования, им предшествуют. Идея прогресса, или идея авангарда, подразумевает смену одних научных концепций другими и одних способов раскрытия мира другими, более «передовыми». «Передовые» научные и художественные формы претендуют на господство над «устаревшими» формами только потому, что встречают их уже погруженными в мир и вследствие этого присваивают себе право истолковывать их совместно с истолкованием мира в целом, которое они предпринимают. На деле же новые формы помещаются в мир наряду со старыми, и отношение «сходство – несходство», которое устанавливается между ними, делает их равноправными на деле, хотя «в теории» одни из них описывают и исчерпывают другие.
Но не означает ли отказ от единства описания мира и от соперничества между такими описаниями крах всякой истины? Если нет отдельной от мира области, в которой устанавливается и фиксируется истинное знание о мире, то не приходим ли мы к абсолютному произволу и скептицизму?
Отнюдь нет. Произвол и скептицизм, скорее, принадлежат сфере спекулятивного знания. Ведь различные системы мысли и различные художественные методы, изображающие противостоящий им мир, не имеют внешнего и общего всем им критерия, по которому можно было бы предпочесть одну из них. Поэтому их смену или их выбор тем или иным «субъектом знания» можно объяснить лишь произволом либо неким законом, связанным с природной необходимостью, но ускользающим от осмысления (иначе он формулировался бы «внутри» одной из подобных систем, а не регулировал бы их смену извне). Иначе говоря, выбор здесь между произволом и роком – в свою очередь, «слепым роком».
Но если отказаться от взгляда на теорию и художественный метод как на нечто, принадлежащее «субъекту» и всецело его определяющее в той же мере, как и отражающее внешний «субъекту» мир, и признать, что научная теория предстоит в виде совокупности внутримирских орудий и процедур, а художественный метод предстоит в виде некоторой совокупности предметов искусства, то связь между «субъектом», с одной стороны, и наукой и искусством, с другой стороны, уже не устанавливается столь однозначно. Человек в мире имеет орудия и предметы искусства в качестве иных и рядом с ним находящихся сущих в мире. Человек всегда располагается на некоторой дистанции от науки и искусств. Орудия и предметы искусства образуют для него сферу раскрытого смысла: совокупность вещей, с которыми он знает, как поступать. Прочие вещи мира раскрываются человеку через систему тождеств и различий, то есть как то, к чему применимо или не применимо то или иное орудие, или как то, что представлено или не представлено тем или иным предметом искусства. Однако возникающая таким образом сфера ясности не застрахована от сомнений и опасений. Изначальная дистанция – изначальное сосуществование человека с его орудиями и его искусством в общем им мире – подтачивает изнутри любую самоидентификацию человека с любой научной теорией или любым художественным методом. Человек существует в мире рядом с собственными убеждениями и верованиями, а не несет их внутри себя в некоем иллюзорном и отделенном от мира пространстве спекулятивного знания. Для того чтобы сократить дистанцию, отделяющую его от его собственных убеждений и верований, человек совершает творческий акт. Он создает новую вещь, чье описание максимально приближено к ней самой, и помещает эту вещь в мир, делая ее образцом и примером вещи как таковой. Но не заключен ли здесь произвол?