А между тем подобные события нередки в социальной сфере. Так, например, «пролетарское сознание» и институты, которые его представляют, вполне уместны там, где есть пролетариат и есть капитал. Но там, где капитала нет, там и ситуация «говорить от имени пролетариата» утрачивает смысл. Акт метафоризации, творческий акт имеет смысл только постольку, поскольку имеется то, что служит исходным пунктом для метафоры. В противном случае теория превращается в способ обоснования, лишенный оправдания, и в результате она оказывается в состоянии объяснить и обосновать все, что угодно. Ситуация говорящего утрачивается, он оказывается перед многообразием мнений, среди которых он не может сделать выбор, и потому на помощь ему неизбежно приходит мирская власть и ее авторитет.
Таким образом, закон выполняет двойную функцию: он позволяет осуществление творческого акта и мешает ему быть разрушительным. В условиях закона возникает тот плюрализм творчества, который и является, по существу, собственной сферой философии. Закон тем самым гарантирует возможность искренности. Разумеется, только возможность. Человек и в условиях закона может предпочесть внутреннюю неуверенность и недоверие к себе со стороны окружающих тому усилию, которого требует от него творческий акт. Но в условиях отсутствия закона неуверенность и недоверие являются нормой. Они представляют собой естественную атмосферу существования мира и общества, понятых как закономерность и Логос, а не как Закон.
Европейская философия всегда боролась против религии Откровения и в то же время всегда находилась и находится в зависимости от нее. Иудейское Откровение всегда представлялось эллинизированному сознанию философа чем-то частным. Откровение требовало, как казалось философу, оправдания и разъяснения, исходящих из всеобщих принципов, которые в свою очередь могли быть получены только в результате непосредственного предстояния человека бытию, в результате анализа того непосредственного, благодаря чему проясняется все сущее, в том числе и само Откровение. Авторитет Откровения европейская традиция основывала на авторитете Бога как его источника. И от Бога европейская философия легко перешла к авторитету – к человеку. Или, точнее говоря, к той метафизической роли, которая была отведена человеку в европейских метафизических системах и которая коррелировала всегда с каким-то определенным типом человека, с определенной человеческой ситуацией в мире.
Откровение, с точки зрения философии, попадало в порочный круг: оно обосновывалось авторитетом Бога и в то же время само обосновывало Его авторитет. Творцы европейских метафизических систем пытались разорвать этот порочный круг тем, что передали часть Божественного авторитета человеку и, следовательно, самим себе. Однако они сами попали в порочный круг постольку, поскольку их собственный авторитет обосновывался их собственными сочинениями. Они просто воспроизвели ситуацию Бога и Его Откровения, встав на место Бога. Эта акция выглядит богохульно. Но она богохульна лишь отчасти. Аналогия Бога и человека предполагается самим Откровением. Поэтому то, что философы соотнесли свои книги с Откровением, довольно естественно. Неестественно то, что они постарались скрыть это обстоятельство.
В том, что авторитет Бога обосновывается книгой, нет никакого скандала и никакого вызова разуму. Порочный круг был создан искусственно, поскольку догма греческой и европейской философии состоит в том, что авторитет говорящих должен обосновывать истинность слов, а не наоборот, ибо любое слово может обманывать. Однако истинность слова в той мере, в которой оно обращено к ситуации говорящего, – в его искренности. А искренность узнается по тому, насколько говорящий стал в ситуацию, для которой у него нет альтернативы, для которой невозможно отрицание. По тому, насколько его ситуация является вынужденной, невольной. Такова ситуация Бога Откровения, который невольно является единым Богом. Такова и ситуация философа, если он достигает той точки, из которой ему открывается единый взгляд на сущее.
В рационализме европейской философии мало рациональности, поскольку в ее основании лежит миф: языческий миф о человеке, находящемся в непосредственном и исчерпывающем контакте с бытием. С бытием – Логосом, обладающим закономерностью, которая непосредственно открывается человеку. Иудео-христианская традиция отрицает такой прямой контакт, отрицает миф. Для нее разум также законодатель, но законодатель в юридическом смысле слова. Разум очерчивает границы того, что разумно, что допустимо, что уместно. Разум благоразумен. Разум не уподоблен языческому закону – року, он не в сердцевине вещей, а на их границе. Разум предоставляет возможность творчеству и ограничивает его неразумную разрушительную силу.